Старое кладбище примыкало к руинам церкви. Оно было еще более заброшенным и унылым. Покосившиеся, почерневшие деревянные кресты, полуразрушенные каменные плиты, вросшие в землю и покрытые толстым слоем мха и лишайника, словно коростой. Многие могилы просели, обнажив темную, почти черную землю. Некоторые холмики были вовсе сровнены с землей. Запах прелой листвы, влажной земли и того же сладковатого тления висел здесь особенно сильно. Игорь шел по едва заметной тропинке, фотографируя: статую опрокинутого ангела с отбитым лицом, плиту с выщербленной надписью «Раба Божия…», обломки человеческих костей, белевшая у корней вывороченной бурей старой осины — видимо, размытая могила. «Земля не держит,» — подумал он с внезапной жутью.
Именно здесь, у подножия той самой осины, рядом с костями, он и встретил старика. Тот сидел на обломке надгробной плиты, опираясь на толстую, суковатую палку. Казалось, он вырос из земли, как еще один почерневший памятник. Лет ему было не определить — за восемьдесят, наверное. Лицо — морщинистая карта прожитых лет, кожа — темная, как дубленая кожа, глубоко запавшие глаза, мутные, почти слепые, но в них тлел крошечный огонек какого-то внутреннего знания. На нем были лохмотья, больше похожие на мешки, перевязанные веревкой, и стоптанные валенки не по сезону. Он жевал что-то беззубым ртом, не глядя на Игоря.
— Добрый день, — осторожно поздоровался Игорь, останавливаясь в нескольких шагах. Фотоаппарат висел на груди.
Старик медленно повернул мутные глаза в его сторону. Долго всматривался, будто пытаясь разглядеть сквозь туман.
— День? — хрипло пробурчал он. Голос был сухим, как шелест мертвых листьев. — День он тут не бывает добрым. Ночь — и то страшнее. — Он плюнул темной слюной на могильную землю. — Чужой? Чай, из города?
— Журналист, — представился Игорь, стараясь говорить громче и отчетливее. — Пишу про ваши места. Про обычаи.
Старик хрипло рассмеялся, звук был похож на скрежет камней.
— Обычаи? — Он махнул костлявой рукой в сторону кладбища. — Вот он, главный обычай. Хоронить. Да только не по чину. Никогда тут по чину не хоронили.
Игорь насторожился. «Вот оно!» Он незаметно включил диктофон в кармане куртки.
— Как это — не по чину? Не по православному?
— Пф-ф! — Старик снова плюнул. — Какое там православие! Тут все вперемешку. — Он ткнул палкой в землю у своих ног. — Вот тут — купец какой-нибудь. Рядом — батрак. А под ними — солдат с поля боя. А еще глубже — старовер, костей не предавший огню. Все в одной земле. Смешались. Кости к костям. Как щебень. — Он замолчал, его мутные глаза блуждали по могилам. — И годы бывали… урожайные на покойников.
Игорь почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Урожайные на покойников?» Рационалист цеплялся за объяснения: «Эпидемии. Голод. Война.»
— Неурожаи? Мор? — уточнил он.
Старик медленно покачал головой.
— Мор? Бывало. Но не о том речь. Бывало так — тихо, смирно. А потом — раз! И земля не держит. Могилы раскрываются. То один, то другой. То целый ряд. Как будто сама земля выплевывает тех, кто ей не ко двору пришелся. Кто не упокоился. — Он снова ткнул палкой, на этот раз в сторону развалин церкви. — Особливо после того судьи. С него, поди, все и началось. Нечистый на душу взял, вот земля его и не принимает. А за ним и другие… потянулись. Неупокоенные. Их имена… — Он вдруг замолчал, насторожившись, как старый зверь, учуявший опасность. Его мутные глаза забегали, вглядываясь в тени под деревьями. — Их имена… лучше не поминать. Особливо… пока девять дней не минет. — Шепот его стал еле слышным.
Игорь замер. «Девять дней… Неупокоенные…» В голове всплыло имя: Никифор. И вчерашняя сцена с Петей. Страх Смирновых был уже не просто суеверием — он был частью чего-то большего, уходящего корнями в эту землю, смешанную с костями и страхом. Он вспомнил шорох в развалинах. «Воображение?»
— А… а сейчас? — спросил он задумчиво. — Сейчас земля… держит?
Старик поднял мутные глаза на Игоря. В них мелькнуло что-то странное — не страх, а предостережение.
— Держит? — Он хрипло кашлянул. — Кто ж ее знает, матушку-землю? Она помнит все. И ждет. Всегда ждет. Особливо… перед грозами. — Он посмотрел на свинцовое небо. — Чует, ненастье будет. Крупное. — Он тяжело поднялся с камня, опираясь на палку. — Не задерживайся тут, городской. Место это… для мертвых. А живым… не спокойно. — Не прощаясь, старик заковылял прочь, быстро, с удивительной для его вида ловкостью, скрылся за развалинами склепа, словно растворился в серых камнях.