Кузнец Али, Капитан Осман и шорник Экшиоглу идут к
старшему надзирателю требовать, чтобы он сообщил
начальнику тюрьмы и прокурору требования заключенных.
Только Карачалы посылает дежурного по камере за
хлебом. Он нарочно говорит громко:
— Мы за порядок. Бесплатно хлеб дают, а они не берут.-
Черный, мол, глина, песок... Подумайте! Как будто дома они
жрут белые булки!
Пока идет перебранка, лазские парни становятся вокруг
корзины с хлебом и никого к ней не подпускают. Надзиратель
сбежал. Карачалы в окружении своей шайки выходит из
камеры, наступает на лазов. Бросает грубое ругательство. Тут все
смешивается. Арестанты набрасываются друг на друга. Летят
в головы кувшины, кружки. Чайные стаканы со звоном
разбиваются о каменные стены. Пущенный с силой огромный
глиняный кувшин вдребезги разносит кофейную «лавочку»
Карачалы.
Заблестели кинжалы, ножи. Шайка Карачалы оказалась
прижатой к «банному» углу. Шабан, Большевик, Чете
подбегают к нам. Крики и шум во дворе усиливаются. Карачалы с
мангалом (жаровней) в одной и с ножом в другой руке угрем
вьется по крошечному дворику. Его преследует Бекташ с
огромным тесаком в руках. Карачалы отколот от своей шайки.
Крики летят со всех сторон:
— Держи!
— Убью, как собаку!
По стенам мечутся тени. Уже не разобрать, кто где. Вот
Карачалы удирает от Бекташа. Он быстро взбегает по
ступеням на террасу. Бекташ настигает его. Он весь в крови. На
мгновенье они останавливаются лицом к лицу, вперив друг
в друга взгляд: пара черных и пара карих глаз. Неожиданно
из двери соседней камеры вылетает мангал и выбивает нож из
рук Карачалы. И в тот же миг Бекташ вонзает тесак в грудь
своему противнику. Пронзительный крик перекрывает шум.
Карачалы, как метла, падает с террасы головой вниз. На
дворе все перевернуто вверх дном. Калафатчи из окошка своей
камеры кричит во все горло; от страха глаза его вылезли из
орбит.
— Жандармы! На помощь!.. Убивают!
Типуки, остановившись посредине двора, оглядывается на
крик. Нагибается, вытаскивает тесак из груди Карачалы и
резким броском пускает его на голос в окошко камеры:
— На-а! Вот тебе помощь!
Тесак, сверкнув на солнце, как огненная стрела, вонзается
в раму окошка.
Калафатчи издает страшный вопль:
— Спасите! Это — дело рук коммунистов!
Схватив зловонную парашу, мой товарищ выплескивает ее
через решетку в физиономию провокатора.
По стене бегут жандармы. Офицер командует:
— Заряжай!
Защелкали затворы. Сцепившиеся во дворе арестанты
отпускают друг друга. Дула винтовок смотрят вниз.
На стене — начальник местной жандармерии, прокурор,
вали и «хозяин» вилайета помещик Матараджи.
Офицер приказывает:
— Всем бросить ножи! Буду стрелять!
Часть арестантов, пятясь и пряча ножи за спиной,
выстраивается у стены. Дула винтовок смотрят нам прямо в глаза. На
дворе стонут раненые, валяются тела убитых. По камням течет
кровь.
Арестантов загнали в камеры. Нас заперли. С этого дня нас
никогда уже не пускали к другим арестантам, никогда не
выводили на прогулку во двор: ни здесь, ни в других тюрьмах
Трупы убрали, раненых бросили в камеру горцев. Бекташа
и многих других заковали в кандалы. Все усилия
прокуратуры найти «зачинщиков» оказались тщетными. На допросах
все арестанты отвечали:
- Виноват сам Карачалы.
Карачалы был слепым орудием начальника тюрьмы и стал
жертвой тактики своих хозяев. Набросившись с руганью на
лазов, он полагал, что турки, как обычно, поддержат его и
нападут на них, но все оказалось иначе.
- Это первый случай в здешней тюрьме, когда турки вы»
ступили вместе с лазами против тюремного распорядка,—
признался сам начальник тюрьмы.
ЗДРАВСТВУЙ, СТАМБУЛ!
Из Анкары пришла телеграмма — снова переводят. Однажды
утром на нас надевают наручники, сажают под охраной трех
жандармов на пароход,— и вот мы в Стамбуле! В наручниках
идем пешком с Галатской пристани к мечети Айя-София. Когда
вступаем на мост через Золотой Рог, на мгновенье нам
кажется, что мы никогда не видели этого города, словно впервые
спустились с гор или пришли из глухой деревеньки. Но я в
нем знаю на память каждый переулок, каждый камень. Как
свои пять пальцев, я знаю его рабочие районы, спуски и
подъемы в кварталах бедняков, разбитые булыжные мостовые,
темные, грязные, узенькие улочки и тупики. Я знаю районы,
где мрет от голода беднота. Я знаю районы, где кутят и
прожигают жизнь оборжавшиеся богачи. Я люблю этот город.
Я люблю его трудовой люд. Я люблю Стамбул — сердце
политической жизни Турции, колыбель ее рабочего класса.
Нас бросают в предварилку — один из подвалов бывшего
султанского министерства жандармерии. Ни воздух, ни
дневной свет сюда не проникают. Тускло светит электрическая
лампочка. Большая часть пола покрыта испражнениями.
В одном углу лежит израненный крестьянин. В гноящихся
ранах у него копошатся черви. Он умирает. Стоит тяжелый
трупный запах.
В тот же день нас вызывают к старшему прокурору. Едва
переступаем порог, как слышим вопрос:
- Члены коммунистической партии?
Вместо ответа мы сообщаем, что в жандармской
предварилке умирает тяжело раненный крестьянин. Прокурор
пропускает это мимо ушей. Продолжает свое. Перелистывает кипу
