карательные отряды рыскали по всему краю. Я в числе других
коммунистов был заключен тогда в одну из крепостей,
входивших во владения Талига. Ежедневно оттуда партиями
увозили арестованных курдов и расстреливали на обрывистом
берегу Тигра. Потом жандармы торговали в тюрьме
шелковыми расшитыми поясами расстрелянных курдских юношей.
Помню, однажды в соседнюю камеру принесли молодого
курда. Ему было лет двадцать. Рассказывали, что в боях с
карательными отрядами он убил нескольких офицеров.
Жандармы пытали его много дней, жгли раскаленными
шомполами, но не добились от него ни слова. Тело юноши было
сплошной раной, оно гноилось, по нему ползали черви. Несколько
дней, крепко стиснув зубы, молодой курд боролся со смертью.
Он беспрерывно повторял лишь одно слово:
— Месть... Месть... Месть!
Пытки, которым подвергают коммунистов в застенках
охранки, в жандармских участках и тюрьмах, приводят в
содрогание даже видавших виды людей. Турецкая полиция
сочетает зверства янычар с изощренными истязаниями
гестаповцев. Людей на долгие месяцы сажают в темные, сырые
подвалы, пытают жаждой и бессонницей, бьют палками по
пяткам, вырывают щипцами куски мяса, гасят в ранах
сигареты, кладут подмышки горячие яйца, подвешивают за волосы
к потолку, выламывают суставы, вырывают ногти, распинают
на крестах, подвешивают за руки в камерах-гробах и ставят
перед глазами 500-свечовую лампу, в зимние морозы обливают
холодной водой. Иногда эти пытки продолжаются месяцами.
Об убитых и замученных во время пыток коммунистах
полиция сообщает:
— Убит при попытке к бегству.
— Выбросился из окна.
— Покончил с собой.
— Сошел с ума.
Так именно полиция пыталась скрыть убийство
замученного в стамбульской охранке члена Центрального комитета
Коммунистической партии Турции Аббаса, комсомольца Ха-
сана, студента Басры, задушенного в аданской тюрьме
учителя Хайдара, измирского моряка Юсуфа, зонгулдакского
шахтера Зия и скольких; скольких еще!
Анкарские палачи могут врать сколько угодно, но
турецкий народ знает, кто утопил в Черном море основателя
Коммунистической партии Турции Мустафу Субхи. Он знает, кто
повесил крестьянина-коммуниста Месуда, кто убил рабочего
Аббаса. Пробьет час исторического возмездия, и народ
предъявит свой счет палачам!
БОЛЬШЕВИК
Через несколько дней после судебного заседания, во время
утреннего обхода в нашей камере вдруг появляются
начальник тюрьмы и старший жандармский офицер. Они объявляют,
что мы можем выходить на прогулку во двор вместе с другими
арестантами, велят открыть дверь камеры и, не глядя на нас,
выходят. Мы решаем, что это неспроста, тут какая-то ловушка.
Нас, коммунистов, всегда содержат в строгой изоляции от
других арестантов. Не удивительно поэтому, что у нас
появляется настороженность.
Позже мы узнали, какую западню нам готовила охранка:
она хотела прикончить нас руками уголовников.
...Дует легкий морской ветерок. Лодки лазов под
открытыми парусами выходят в море. Временами нам кажется, что
мы только встали на якорь в этой тюрьме. Мы дышим свежим
воздухом. Я лежу на террасе, свесив ноги. Мой товарищ
растянулся рядом со мной. Из камеры, продирая глаза, выходит
Большевик. Расчесывая пятерней черные волосы, он не спеша
подходит к нам.
— Ну что. Большевик, трешь глаза?
— Разве поспишь тут, когда эти кофейщики орут, как
ишаки! Чай пили?
— Садись. Сегодня вместе чай пьем, Большевик?
— Ладно.
— Однако тебе умыться не мешало бы!
— Потом умоюсь. Только посижу немножко, К вам ведь
все время никого не подпускали - карантин!
Он садится между нами и тоже свешивает ноги с террасы.
Берет протянутую моим товарищем сигарету и глубоко
затягивается.
— Почему тебя Большевиком прозвали?
— Здесь сидел один. Он своего соседа за вершок земли на
меже задушил. Я его звал Душителем бедняка, а он меня
Большевиком прозвал.
— За что же ты сидишь? Сколько тебе дали?
— За убийство. Присужден к смертной казни, но по
молодости помилован.
— Кого же ты убил?
— Одного проклятого агу с нашего берега. Лодки,
виноградники, апельсиновые рощи — все в округе принадлежит ему.
— Ого! За что ж убил?
— Долгая история. Убил, и черт с ним! Погодите, я сейчас
чай принесу.
Большевик вскакивает и, спускаясь по лестнице, кричит:
— Карачалы! Три чашки чаю!
На мощеном камнем дворике шуршат шаги: туда —
обратно, туда—обратно. Глухо раздаются голоса в этом каменном
колодце.
Мы пьем чай и беседуем с Большевиком.
— У тебя есть кто-нибудь на воле, Большевик?
— Брат» старший.
— Чем занимается?
— Кочегар. На пароходах работает.
— А ты что делал?
— Рыбак я. За долю улова работал.
— Давно сидишь?
— Уже два с половиной года.
— За что же ты все-таки убил своего агу?
— Поспорили из-за моей доли. Не отдал мне, что
причиталось. Он и отца моего погубил... Смотрите! Видите окошко,
камера рядом с вашей? Тот вон, к решетке прислонился, на
нас уставился... При нем держите язык за зубами. Это стукач
начальника тюрьмы. Сейчас же донесет.
— Что у нас с ним может быть? Мы и «здрасьте» друг
другу не говорили.
— Вы его не знаете. На днях он с Карачалы все шептался
о вас. Я ведь сегодня нарочно чай у Карачалы заказал. Еще
узнаете нашу кутузку! Пойдемте пройдемся немного.
