— Они занимаются этим уже почти час.
— Что?
— Извини за стакан. Я думал, может быть, немного водки успокоит всех, но они ведут себя «ответственно», — говорит он, показав руками кавычки в воздухе. — Не то чтобы это сработало.
Он пьяно покачивается и икает. Я замечаю рядом с ним пустую бутылку из-под водки, подаренную моему отцу султаном Османской империи еще в 1300-х годах. От гнева, которого я не испытывал целую вечность, хочется выпустить когти, но я стону, когда вспоминаю, что нахожусь в присутствии людей. На удивление, мне нравится именно этот.
Я машу пьяному дураку.
— Джордж, почему бы тебе немного не отдохнуть, а дальше я сам разберусь?
— О, ни за что в жизни. Я жду грузчиков, — он икает, качаясь на месте.
— Что?
— Дойл упомянул бригаду грузчиков, я бы сказал, больших парней, судя по виду этого дивана. Не могу дождаться, когда они его перенесут. Я просто хотел спуститься и встретиться с одним… или с тремя… за ужином, — он печально вздыхает. — Конечно, они еще не приехали. Ты что-нибудь слышал?
— Грузчики? — весь этот фарс рушится, как карточный домик.
— Ну, да, большой красный грузовик. Дорогой, как еще, по-твоему, все это можно организовать за день? Это займет всю, — он замолкает, зевая, — ночь, — заканчивает, и я улыбаюсь.
— Пойдем, давай спустим тебя оттуда и уложим в постель.
Я протягиваю ему руку, и он берет ее легко, как перышко, и прижимает ладонь к груди, как покрасневшая матрона в былые времена. Джордж прочищает горло.
— Рыцарство не умерло, успокойся, мое сердце.
Как только я помогаю ему встать двумя ногами на землю, он радостно плывет к двери, время от времени кружась, как балерина. Мне действительно нравится Джордж.
— Тебе помочь добраться до твоей комнаты?
— Нет. Разберусь, — он машет рукой над головой.
Я поворачиваюсь к паре, спорящей возле задней балконной двери, которая закрыта жуткими черно-белыми занавесками. Дойл выглядит так, словно готов совершить убийство, и если бы обстоятельства сложились иначе, я, возможно, действительно наслаждался бы этим. Но нет, вместо того, чтобы раздевать Обри зубами, я разбираюсь с тем, что, черт возьми, вытворяет Дойл.
Но, похоже, он действительно был занят.
Моя любимая часть большого зала, массивный камин пятнадцатого века, занимающий всю стену, превращен в паучье гнездо. На дне даже есть туннельная паутина, внутри которой, похоже, устроился паук.
— Как умно. Интересно, как они это сделали.
Конечно, вопрос остается без ответа. Дойл и Уитли настолько поглощены собственной мелодрамой, что еще не заметили моего присутствия.
Миниатюрная шеф-повар все еще одета в свою униформу, но шляпы на ней нет, ее темные волосы собраны на макушке в узел, а глаза пылают яростью.
— Конечно, твое мнение имеет значение, Дойл. Только не для меня.
Я хмурюсь, услышав ответ. Странно встретить женщину, которая не влюблена в Дойла с первого взгляда, и еще более странно, что он, по какой-то причине, презирает ее. Обычно он любит женщин, а они, в свою очередь, обожают его.
— Ты мне не нравишься, — ворчит он.
Она усмехается.
— Если я тебе не нравлюсь, поздравляю, мне похуй, Дойл. Чего я действительно хочу, так это делать свою работу. Как насчет того, чтобы ты занялся своими делами и меньше беспокоился о том, что я делаю, если у тебя нет никаких жалоб на еду?
— Кексы…
Ее рука поднимается в воздух, чтобы остановить его.
— Кроме кексов, которые я еще даже не испекла. Знаешь что, Дойл? Поскольку вы все сказали мне взять под контроль кейтеринг, я буду печь то, что мне нравится, а если вам это не понравится, не ешьте!
Уитли стремительно уходит, оставляя Дойла кипящим от ярости, как неопытного мальчишку. Он действительно собирается преследовать ее? Я использую телекинез, чтобы поднять чугунную кочергу, спрятанную под паутиной, и обрушиваю ее на толстый затылок Дойла.
Он разворачивается, как и предполагалось, злой.
— Какого хрена ты делаешь? — рычу я.
— Какого хрена, чем ты меня только что ударил? — говорит он, морщась, когда его глаза снова становятся естественными карими. Он потирает затылок.
— Кочергой для камина. Ты и твоя новая подружка портите мне вечер, не говоря уже о твоей очевидной неспособности держать себя в узде, — говорю я, замечая, как по его коже пробегает рябь под пиджаком.
Такое случается только тогда, когда Дойл крайне взвинчен, а это бывает крайне редко. С первого года своего обращения он ни разу не потерял контроль над собой, что неслыханно для любого сверхъестественного существа. Я не ожидаю от него меньшего — не с учетом всего, через что ему пришлось пройти.
— Она не моя подружка, — говорит он обиженным тоном.
— Я ни разу не видел, чтобы ты был так неприятен с леди.
Его руки сжимаются в кулаки, а ноздри широко раздуваются.
— Она не леди! Она сатана в женском обличье, посланный утащить меня в мой личный ад. Она отказывается прислушиваться к голосу разума, и удивительно, как на нее не действует то, что я говорю «нет». Что заставляет женщину вторгаться в мои владения и указывать мне, как вести хозяйство? Она постоянно твердит, что мне нужно… Что ты делаешь?
Я ухмыляюсь, порхая пальцами по экрану телефона.
