Пока Франческа слушала песню, плача с закрытыми глазами — ведь от счастья можно плакать больше, чем от печали, — Байрон улыбался.
Вдруг неожиданное событие заставило его подпрыгнуть.
Он приоткрыл рот, удивлённо глядя в окно. Продолжал падать снег. Даже дом казался далёким, за этой клубящейся серостью.
Может, он сходит с ума?
А может, всё это происходит на самом деле.
Байрону показалось, что он услышал в темноте храбрый крик чайки.
Я смотрю на вид из французского окна этого большого пустого дома. Зелёный цвет побеждает, наряду с красным от трёх кустов роз, которые издалека похожи на вишни. Я смотрю на периметр сада, на маленькую стену с вьющимися клематисами, готовыми расцвести, и трудно не заплакать.
Подтверждаю, счастье делает меня более склонной к слезам, чем горе. Возможно, потому, что против боли нужно бороться, и у тебя нет времени на нытьё, если хочешь остаться в живых. На войне инстинкт самосохранения делает хладнокровие незаменимым. Но в мирное время, когда солнце светит на цветы, а не на кровь, броня, которой окружил себя, и особенно внутренняя, перестаёт быть металлической оградой и рушится к твоим ногам, как расплавленное золото. Я запахиваю кожаную куртку, покачиваюсь на каблуках, переступая с ноги на ногу, чтобы сдержать дрожь, вызванную эмоциями. Слышу голоса Байрона и агента по продаже недвижимости, доносящиеся из другой комнаты. Это был договор, подписанный душой, связывающий Байрона сильнее, чем соглашение, написанное чернилами.
И он сдержал своё слово.
Мы начали искать жильё сразу после Рождества, как только начался второй семестр и закончился курс современной поэзии, чтобы избежать опасности быть застигнутыми вместе. Мы посмотрели несколько в Амхерсте и его окрестностях, но ни один не позвал меня и не сказал: «Это я, здесь ты будешь отдыхать от своих мыслей, эти стены будут охранять тебя, на этом подоконнике твоя маленькая Шилла покажет свои нежные розовые цветы, в этой комнате ты будешь писать, в каждой комнате ты будешь заниматься любовью».
Но сегодня утром словно почувствовала, — я пересекла финишную черту. К концу моей первой четверти века у меня есть ощущение, что все пути, которые проделала, неровные дороги, заросшие колючкой, подъёмы, такие крутые, что я падала назад, имеют смысл.
Если я та, кто я есть (что не так уж плохо), зависит от того, какой я была. Если в конце этой дороги, полной крестов, меня ждут эти вишнёвые розы, я могу принять и шипы.
Я имею в виду не только сад, дом, новую жизнь. Я имею в виду Байрона. Цвет его глаз должен был сразу дать мне понять: нельзя иметь в зрачках зелёные щёлочки надежды и не быть надеждой.
Внезапно, пока слёзы застилают пейзаж, раздаётся трель входящего звонка на мобильном телефоне. Я узна́ю номер Пенни.
Последние несколько месяцев мы поддерживали связь, не постоянно, но часто. Странно, как всё меняется. Тот, кого ты ненавидел, становится тем, с кем ты не против поговорить.
— Ну что, хорошие новости? — спрашиваю я.
— Очень хорошие и огромные, как и ожидалось, — отвечает она, в эйфории.
— Насколько огромные?
— Четыре килограмма и сто граммов! Как только увидел его, Маркус сказал: «Сразу видно, — это мой сын!» Но теперь он боится брать его на руки. Боится навредить. — Я смеюсь при мысли об этом великане с его огромным ребёнком. Пенни продолжает шутливым тоном: — Ты когда-нибудь могла подумать, что Маркус паникует? В последние дни беременности он спрашивал меня, как я себя чувствую, каждые три с половиной минуты. Клянусь, я не преувеличиваю. И даже сейчас он следит за нами обоими, мной и малышом Томасом, словно мы сделаны из стекла и его долг — не дать нам развалиться на части от малейшего порыва ветра.
— Он будет заботиться о вас, не зная, что вы заботитесь о нём.
— Мы заставим его в это верить, верно, Томас? — Тихий плач ребёнка пересекает воздух и достигает моего сердца. Мы разговариваем ещё несколько минут, затем я прощаюсь и оставляю Пенни в её новой жизни, которая теперь включает в себя эту вечную любовь.
Оглядываюсь на сад, затем на комнату. Представляю, что она выкрашена в мягкий цвет глицинии. Мне снова хочется плакать. Я превращаюсь в протекающий кран, всё стимулирует мои эмоции. Например, сильные руки Байрона, обнимающие меня сзади.
— Ну что, глаза цвета моря? Что скажешь? — спрашивает он, шепча мне на ухо.
Я поворачиваюсь и рассказываю ему всё глазами. Он улыбается и целует меня. Ласкает мои губы. Боже, он такой приятный на вкус.
— Тебе придётся принять мой вклад, — заявляю я сразу после поцелуя. — На все расходы, я имею в виду.
