– Непременно!.. Непременно!.. – подхватил тот.
Феодосий Иваныч после того ушел на свое место, а в другие двери Николя ввел в присутствие Елену.
Старик Оглоблин исполнился даже удивления, увидев перед собою почти величественной наружности даму: во всех своих просительницах он привык больше видеть забитых судьбою, слезливых, слюнявых.
Он привстал со своего места и, по свойственной всем начальникам манере, оперся обеими руками на стол.
– Мой сын… говорит… – начал он, – что вы… желаете… занять… место… кастелянши?..
– Да, я очень желаю занять это место, – проговорила Елена.
– Оно… ваше… ваше!.. – проговорил старик с ударением. – Но нам нужны… бумаги… метрику вашу… и послужной список… вашего родителя.
– У меня все эти бумаги есть, – отвечала Елена.
– И потому… я… больше… никаких… препятствий не имею, – заключил старик.
– И мне, значит, можно сегодня переехать на казенную квартиру? – спросила Елена.
Старика Оглоблина снова поставил этот вопрос в недоумение.
– Феодосия… Иваныча… надобно об этом спросить!.. – сказал он сыну.
Тот сбегал и опять привел Феодосия Иваныча.
– Можно им… сегодня… на квартиру… нашу… переехать?.. Та… прежняя… кастелянша переехала?.. – обратился старик к своему правителю.
– Та… переехала… можно им! – почти передразнил его Феодосий Иваныч. – Вымыть только и вымести квартиру прежде надо, – прибавил он от себя.
– Ну, велите вымыть и вымести ее, – повторил за ним начальник.
Феодосий Иваныч ушел после того.
– Я могу теперь идти? – сказала Елена, раскланиваясь перед стариком.
– Можете! – произнес и он, раскланиваясь с ней.
Елена пошла.
– Прощайте, папа! – крикнул отцу Николя и поспешил за Еленой.
– Когда вы, mademoiselle Жиглинская, будете здесь жить, вы позволите мне бывать у вас? – проговорил он в одно и то же время лукавым и упрашивающим голосом.
– Пожалуйста, – отвечала она, приветливо кивая ему на прощанье головою.
От Оглоблиных Елена прямо проехала к Жуквичу в гостиницу, где он занимал небольшой, но очень красивый номер. Сам Жуквич, несмотря на то, что сидел дома и даже занимался чем-то, был причесан, припомажен, раздушен и в каком-то франтоватом, мохнатом пальто. На каждой из вещей, которые Елена увидала у него в номере, начиная с нового большого чемодана до толстого клетчатого пледа, лежавшего на диване, ей кинулся в глаза отпечаток европейского изящества и прочности, и она при этом невольно вспомнила сейчас только оставленный ею богатый дом русского вельможи, представлявший огромные комнаты, нелепое убранство в них и грязь на всем.
– Вот я и нашла вас, – сказала она, входя и пожимая Жуквичу руку.
– О, да, merci, merci, – произнес он, как бы несколько даже сконфуженный ее появлением. – Но что же такое у вас произошло с князем, скажите ж мне милостиво? – присовокупил он затем.
– Да ничего, договорились только до полной откровенности и поняли, что не можем жить вместе, – отвечала Елена, садясь, снимая шляпу и порывисто поправляя свои растрепавшиеся от дороги волосы.
Жуквич при этом широко раскрыл от удивления свои красивые глаза.
– Жить даже не можете вместе? – повторил он. – Что ж, и князь так же думает?
– Не знаю, как он думает, потому что после нашей ссоры я с ним больше не видалась, а теперь он и совсем уехал в Петербург.
– Как?.. Зачем?.. – почти воскликнул Жуквич, окончательно пораженный и удивленный.
– Это вы его спросите, а мне он ничего не сказал о том, – отвечала насмешливо Елена.
– Как ж это жаль!.. Как жаль!.. – произнес после того Жуквич тоном, как видно, искреннего сожаления.
– Чем вам бесполезно жалеть меня, лучше дайте мне кофе, – сказала с маленькой досадой Елена и видя, что на столе стоял кофейный прибор.
– О, с великою моею готовностью! – произнес Жуквич и сам принялся варить для Елены свежий кофе. При этом он несколько раз и очень проворно сполоснул кофейник, искусно повернул его, когда кофе скипел в нем, и, наконец, налил чашку Елене. Кофе оказался превосходным.
– Какой вы мастер варить кофе и как умеете это ловко делать! – заметила ему Елена.
– У меня есть маленькая ловкость в руках! – отвечал с легкою улыбкой Жуквич и при этом, как бы невольно, поласкал одну свою руку другою рукою, а потом его лицо сейчас опять приняло невеселое выражение. – Вы так-таки ж после того с князем и не разговаривали? – проговорил он.
– Нет, не разговаривала и, вероятно, всю жизнь не буду разговаривать.
– Почему ж всю жизнь? – спросил Жуквич, опять немного ухмыляясь: он полагал, что в этом случае Елена преувеличивает.
– Потому что я уезжаю от него совсем!.. Нашла себе казенное место.
Жуквич окончательно исполнился глубокого сожаления.
– Как это грустно ж и тем более, что я тому некоторым образом причина! – произнес он.
– Нисколько не вы, потому что давно это накапливалось и должно было когда-нибудь и чем-нибудь разрешиться.
– Но все ж, мне казалось бы, вам лучше было подождать, – начал Жуквич каким-то почти упрашивающим голосом, – время ж горами движет, а не то что меняет мысли ж человеческие. Князь, может быть, передумал бы, подчинился бы мало-помалу вашим убеждениям.
