Она сама, бывши на именинном вечере у княгини, заметила что-то странное в наружности Елены, и ей тогда еще пришло в голову, что не в известном ли положении бедная девушка? Теперь эти подозрения ее, значит, оправдались. Главное, Анну Юрьевну беспокоило то, что как ей поступить с Еленой? Она девушка, а между тем делается матерью, – это, вероятно, распространится по всей Москве, и ей очень трудно будет оставить Елену начальницей женского учебного заведения; но в то же время она ни за что не хотела отпустить от себя Елену, так как та ей очень нравилась и казалась необыкновенной умницей. «Ничего, как-нибудь уговорю, успокою этих старикашек; они сами все очень развратны!» – подумала про себя Анна Юрьевна. Под именем старикашек она разумела высших лиц, поставленных наблюдать за благочинием и нравственностью. На Елпидифора Мартыныча Анна Юрьевна на этот раз не рассердилась: она начинала уже верить, что он в самом деле передает ей все это из расположения к князю и к Елене.
– Ну так вот что! – начала она после короткого молчания. – Вы скажите этой старушонке Жиглинской, – она ужасно, должно быть, дрянная баба, – что когда у дочери ее будет ребенок, то князь, конечно, его совершенно обеспечит.
– Слушаю-с! – отвечал покорно Елпидифор Мартыныч.
– И потом посоветуйте вы ей, – продолжала Анна Юрьевна, – чтобы не болтала она об этом по всем углам, и что это никоим образом не может сделать чести ни для нее, ни для ее дочери!
– Слушаю-с! – повторил еще раз смиренным голосом Елпидифор Мартыныч и стал раскланиваться с Анной Юрьевной.
– А вы отсюда через Останкино поедете? – спросила она его.
– Через Останкино, если вы прикажете, – доложил ей Елпидифор Мартыныч.
– Ну так вот: заезжайте, пожалуйста, к Григоровым!.. Скажите им, что в воскресенье в Петровском парке гулянье и праздник в Немецком клубе; я заеду к ним, чтобы ехать вместе туда сидеть вечер и ужинать.
– Слушаю-с! – сказал и на это с покорностью Елпидифор Мартыныч. – А вы ничего не изволите сказать князю при свидании об этих тридцати тысячах на младенца, о которых я вам докладывал?.. – прибавил он самым простодушным голосом.
– Нет, ничего не изволю сказать и нахожу, что это глупо, гадко и жадно со стороны этой старушонки! – отвечала с досадливой насмешкой Анна Юрьевна.
– Конечно, что-с!.. – согласился опять с покорностью Елпидифор Мартыныч и отправился в Останкино.
Здесь он, подъехав к даче Григоровых, прямо наткнулся на самого князя, который выходил из своего флигеля. Елпидифор Мартыныч счел на этот раз нужным хоть несколько официально и сухо, но поклониться князю. Тот тоже ответил ему поклоном.
– Анна Юрьевна поручила мне передать княгине, что в воскресенье она заедет за вами ехать вместе в Немецкий клуб, – проговорил Елпидифор Мартыныч.
– Хорошо, я передам жене, – сказал князь.
– Мне поэтому можно и не заезжать? – спросил Елпидифор Мартыныч.
– Совершенно можете! – разрешил ему князь.
Елпидифор Мартыныч на это опять только, как бы официально, поклонился и направился в Москву; такой ответ князя снова его сильно оскорбил. «Я не лакей же какой-нибудь: передал поручение и ступай назад!» – рассуждал он сам с собою всю дорогу.
Князь между тем прошел в большой флигель. Княгиню он застал играющею на рояле, а барона слушающим ее. Он передал им приглашение Анны Юрьевны ехать в Немецкий клуб ужинать.
– Хорошо! – отвечала ему на это довольно сухо княгиня.
– Мы поедем таким образом, – продолжал князь, – ты с бароном в кабриолете, а я с Еленой в фаэтоне!
– Хорошо, – сказала и на это совершенно равнодушно княгиня.
Князь после того пошел к Жиглинским. Насколько дома ему было нехорошо, неловко, неприветливо, настолько у Елены отрадно и успокоительно. Бедная девушка в настоящее время была вся любовь: она только тем день и начинала, что ждала князя. Он приходил… Она сажала его около себя… клала ему голову на плечо… по целым часам смотрела ему в лицо и держала в своих руках его руку.
В воскресенье Анна Юрьевна приехала к Григоровым по обыкновению, в кабриолете и с грумом. Для княгини и барона тоже был готов кабриолет, а для князя фаэтон, в котором он и заехал за Еленой, чтобы взять ее с собой. Когда, наконец, все уже были в своих экипажах, то Анна Юрьевна впереди всех улетела на своем рысаке. За ней поехали в кабриолете княгиня и барон, и так как княгиня сама пожелала править, то они поехали довольно тихо. Сзади их тронулся князь с Еленой, который, как ни старался в продолжение всей дороги не смотреть даже вперед, но ему, против воли его, постоянно бросалось в глаза то, что княгиня, при каждом посильнее толчке кабриолета, крепко прижималась своим плечом к плечу барона. Такого рода наблюдения нельзя сказать, чтобы успокоительно подействовали на князя, и в парк он приехал недовольный и раздраженный.
