Миклаков опять сел в тот же фаэтон и поехал: он и на этот раз думал о княгине. В его зачерствелом и наболевшем сердце как будто бы снова заискрилось какое-то чувство и зашевелились надежды и мечты!
Прошло недели две. Князь и княгиня, каждодневно встречаясь, ни слова не проговорили между собой о том, что я описал в предыдущей главе: князь делал вид, что как будто бы он и не получал от жены никакого письма, а княгиня – что к ней вовсе и не приходил Миклаков с своим объяснением; но на душе, разумеется, у каждого из них лежало все это тяжелым гнетом, так что им неловко было даже на долгое время оставаться друг с другом, и они каждый раз спешили как можно поскорей разойтись по своим отдельным флигелям.
После 15 августа Григоровы, Анна Юрьевна и Жиглинские предположили переехать с дач в город, и накануне переезда князь, сверх обыкновения, обедал дома. Барон за этим обедом был какой-то сконфуженный. В половине обеда, наконец, он обратился к княгине и к князю и проговорил несколько умиленным и торжественным голосом:
– А я завтрашний день поблагодарю вас за ваше гостеприимство и попрошу позволения проститься с вами!
– Вы едете в Петербург? – спросила его княгиня заметно довольным голосом.
Князь кинул взгляд на барона.
– Нет, я остаюсь в Москве, – отвечал тот, все более и более конфузясь, – но я буду иметь дела, которые заставляют меня жить ближе к городу, к присутственным местам.
Князь и княгиня, а также и г-жа Петицкая, обедавшая у Григоровых, посмотрели на барона с некоторым удивлением.
– Какие же это у вас дела такие? – спросил его князь.
– Да так… разные, – отвечал уклончиво барон.
– Разные… – повторил князь. – Но разве от нас вы не могли бы ездить в присутственные места?
– Далеко, ужасно далеко! – отвечал барон.
– Что же вы в гостинице, что ли, где-нибудь будете жить? – продолжал князь и при этом мельком взглянул на княгиню. Он, наверное, полагал, что это она потребовала, чтобы барон переехал от них; но та сама смотрела на барона невиннейшими глазами.
– Я нанял квартиру у Анны Юрьевны, – отвечал барон протяжно.
– У Анны Юрьевны?.. – воскликнули в один голос Григоровы.
– Но где же и какая у ней квартира может быть? – подхватила стремительно Петицкая.
Она успела уже познакомиться с Анной Юрьевной и даже побывать из любопытства в городском ее доме.
– Внизу. Я весь низ беру себе, – отвечал барон, – главное потому, что мне нужно иметь квартиру с мебелью, а у Анны Юрьевны она вся меблирована, и меблирована прекрасно.
– Еще бы не прекрасно! – воскликнул князь. – Мало ли чего нет у моей дорогой кузины; вы у ней многое можете найти, – присовокупил он как-то особенно внушительно.
Г-жа Петицкая при этом потупилась: она обыкновенно всегда, при всяком вольном намеке князя, опускала глаза долу.
Барон же старался принять вид, что как будто бы совершенно не понял намека князя.
– Я вас поздравляю: вы непременно влюбитесь в Анну Юрьевну! – объяснила ему прямо княгиня.
– Влюблюсь? – спросил барон, подняв, как бы в удивлении, свои брови.
– Непременно, она очень милая, хоть, может быть, и не совсем молода! – подхватила княгиня.
– Совершенно верно; но, к сожалению, я сам мало способен к этому чувству, – проговорил барон.
– Почему же это?.. Я полагаю, напротив! – сказала с некоторою колкостью княгиня.
– И я тоже, – поддержала ее г-жа Петицкая.
– Я так много, – продолжал барон, – перенес в жизни горя, неудач, что испепелил сердце и стал стар душою.
– А вот Анна Юрьевна накатит вас отличнейшим бургонским, и помолодеете душой, – подхватил князь.
– Что ты за глупости говоришь! – произнесла княгиня, а г-жа Петицкая опять сделала вид, что ей ужасно было стыдно слушать подобные вольности, и ради этого она позадержала даже немножко дыхание в себе, чтобы заметнее покраснеть.
– Князь для острого словца не пожалеет и отца! – подхватил с своей стороны, усмехаясь, барон.
