Муни не повышает голоса, но руки на коленях сжимаются в кулаки. Ничего не изменилось, ни у нее, ни в резервации. Ее народ – тохоно-оодхам – все такой же нищий, она несчастная сирота, которой ничего не светит, за которую никто из многочисленной родни не хочет отвечать, а ее опекунша до сих пор надеется, что она по какому-то волшебству вдруг заживет по обычаям своих так называемых соплеменников…
За полтора месяца до поездки в Нью-Йорк Муни изнасиловали в пустыне нелегалы из Мексики.
– Прийти в себя, – повторяет Муни. Она расслабляет пальцы, потом ловит себя на том, что скрежещет зубами. – Зачем это? Значит, я ничего не добилась, ни к чему не пришла.
Глаза щиплет, но она сдерживает слезы. Может, потом заплачет, но не сейчас, не здесь.
– Мне хотелось отвлечься, хоть какое-то время не вспоминать. – Она набирает воздуха. – Ничего не помогло.
– Вспомни, как жила до того, как на тебя напали, – стоит на своем Мама Гасо. – И продолжай в том же духе.
Муни встает.
– Серьезно, бабуля? Вот так просто взять и забыть… – Она щелкает пальцами в воздухе. – Вот так. – Ее губы кривятся. – Притвориться, что ничего не было, будто все про это забыли и не считают меня какой-то прокаженной.
Через три шага крохотное пространство комнаты заканчивается, и она рывком открывает дверь, наслаждаясь благословенным потоком горячего воздуха, ворвавшегося внутрь.
– Я выйду. Тут ледник, как в проклятом холодильнике.
Не слушая возражений Мамы Гасо, Муни выходит на улицу и захлопывает за собой дверь.
Сейчас температура воздуха сорок три градуса в тени, и солнце палит выжженную землю. Вокруг ничего, кроме пыли и пожухлых остатков желто-коричневой травы. Несмотря на суровый вид, пустыня согревает суховеем ее кожу, и закоченевшие в холодном трейлере суставы понемногу отходят. Муни потягивается, потом берет в руки подходящий плоский камень, чтобы отогреть пальцы. Он такой горячий, что на нем можно что-нибудь испечь, но приятный на ощупь, и она с удовольствием растирает им колени и локти. Хочется закрыть глаза, но она не решается, потому что знает, что увидит.
Их трое. Они потные и грязные от ходьбы по жаре и ночевок на холодной земле. Опекунша послала ее собирать стручки мескитового дерева для муки, поэтому Муни взяла полотняный мешок и ушла в пустыню еще до того, как солнце показалось из-за гор, надеясь закончить работу до дневной жары. Муни слушает плеер и ни на что не обращает внимания, глядя только себе под ноги, и вдруг поднимает голову и видит, что ее окружили. И некому услышать крик о помощи, кроме насильников, а остальное Мама Гасо требует выбросить из головы.
Через несколько часов ее находит пограничный патруль и сажает в машину. Муни очень хочет забыть, перешагнуть через это и «жить дальше», но городские сплетники, видевшие, как ее провожали к врачу, этого не допустят.
Через две недели Муни узнает, что она вампир.
– Потаскуха.
Муни направляется в магазин Circle K недалеко от Мэйн-стрит. Уже два часа дня, на улицах полно народу, и даже если они с ней не общаются, в их присутствии можно себя почувствовать в безопасности, насколько это возможно после случившегося. Покой нарушает едкий выпад какой-то незнакомки. Муни вздрагивает и чуть не спотыкается.
– Что?
– Что слышала, – огрызается девчонка на пару лет младше нее, вроде из местных, но незнакомая.
Муни ничего о ней не знает, даже имени, но девчонка, очевидно, воображает, что знает о Муни все. Несмотря на невыносимую жару, девчонка одета, как большинство людей в резервации: в джинсы и клетчатую рубашку с длинным рукавом к которой пришпилен бейджик с именем «Понка» и логотипом местного кафе. Муни отказывается следовать нелепым традициям и выбирает легкие шорты цвета хаки до колена и футболку с нарисованным динозавром.
– Потаскуха, – повторяет другая девушка, будто одного раза недостаточно, чтобы оскорбление запало Муни в душу.
С ней еще одна девушка того же возраста и двое парней постарше. Парни косятся в ее сторону и оглядывают с головы до ног. Она словно читает их грязные мысли и краснеет от унижения.
– Я тоже не прочь поразвлечься, – глумится тот, что пониже ростом.
У него темная от загара кожа и висящие сосульками черные волосы до плеч. Муни пытается напомнить себе, что в городе много добрых людей, но этот парень явно к ним не относится, его друзья тоже.
– Говорят, ты всем мексиканцам даешь. Ну а своим-то теперь сам бог велел.
Муни оцепенела и потеряла дар речи, не зная, что ответить. Они противно смеются, и второй парень, самый высокий из них, с ухмылкой направляется к ней.
– Иди ко мне, детка.
Не давая Муни опомниться, он хватает ее за руку и тянет к себе, а другой рукой вцепляется в косу у самой шеи, так что даже голову не повернуть. Она охает, уткнувшись носом ему в шею и чуя запах пота, земли и пустыни, такой же, как от… Муни открывает рот и впивается зубами в его шею.
Он орет, как ошпаренный кот, отшвыривает ее и зажимает рану рукой.
– У тебя кровь течет, – пронзительно вопит Понка.
