И Мюррей снова окунулся в дела. В лаборатории ФБР идентифицировали тип шин того автомобиля, на котором убийца уехал из зоны отдыха на Потомаке, откуда он стрелял по вертолету. Мюррей разбил район Большого Вашингтона на секторы и послал агентов в каждый из них, чтобы они опросили все торговые точки о шинах этого типа. Если они не добьются результатов, придется расширить район поисков. А Фрэдди прекрасно осознавал, что поиски скорее всего положительных результатов не дадут.
Здесь требовалась самая обыкновенная, кропотливая полицейская работа, и будь у него побольше людей и достаточно времени, результаты не заставили бы себя ждать. Проблема заключалась в том, что Мюррей испытывал недостаток и в том, и в другом. И тем не менее, как бы громко ни вопили политики, какие бы сроки они ни устанавливали, убийца не будет пойман раньше, чем его удастся схватить. Рано или поздно народным избранникам придется с этим смириться. Но пока до них доходит, агенты вроде Мюррея вынуждены затыкать дыры.
В течение трех минут он дважды прослушал пленку. Все верно, голос Фримэна Мак-Нэлли. Фрэдди узнал бы этот голос из сотни других.
– И что все это значит, – спросил он эксперта. – Вся эта пленка?
– Не знаю, кусок про друзей достаточно ясен. Я хочу посадить кого-нибудь этому Т. Джефферсону Броуди на хвост, чтобы выяснить, кого он считает "нашими друзьями".
– У нас нет людей.
– Хотя бы одного или двоих.
– Нет! У нас вообще никого нет. Отложи пока пленку и займись делом.
– Тебе виднее, ты – начальник.
Не успела за экспертом закрыться дверь, как раздался телефонный звонок.
– Мюррей.
– Харрисон Рональд. Что происходит?
– Включи телевизор, – отрезал Мюррей. Времени у него и так не было.
– Я не про балаган насчет убийцы. Я имею в виду обвинительное заключение и Большое жюри, тоже мне умник.
– Пока отложено.
– Помнишь меня? Такого маленького и сочного черного червячка, который десять месяцев болтался в выгребной яме у тебя на крючке?
– Возможно, на следующей неделе. Я дам тебе знать.
– Ты позвонишь. Ха! А я, выходит, должен сидеть здесь, засунув нос себе в задницу, пока ты не объявишься, чтобы разбираться с этими ребятами?
– Харрисон, я...
– Интересно, каким по счету стою я в твоем проклятом списке?
– Харрисон, я понимаю, к чему ты клонишь. Но не я здесь решаю, что важнее. Я позвоню...
Фрэдди умолк, когда понял, что Харрисон Рональд уже повесил трубку.
Члену Конгресса Саманте Стрейдер было чуть больше пятидесяти и она носила модную стрижку. Представляя избирательный округ, в который входила столица государства, она занимала одно из самых безопасных положений в стане демократов и фактически до конца своих дней обеспечила себе место в Конгрессе. Проведя в водовороте столичной жизни двадцать лет, Сэм Стрейдер воплощала в себе предубеждения всех американских белых женщин среднего и высшего класса. Бескомпромиссная, антимилитаристка, ревностная феминистка, следуя политической моде, она придерживалась левых взглядов. Она подвергала гневным нападкам профессиональное лицемерие своих коллег по Конгрессу, будучи абсолютно уверенной в собственном чистосердечии и беспорочности.
Политические карикатуристы находили ее привлекательной для своих рисунков.
Эта женщина, которая отличалась необычайной чувствительностью к любым проявлениям мужского шовинизма, обладала также смелостью заявлять представителям прессы: "У меня есть и влагалище, и мозги, и я с успехом пользуюсь и тем, и другим." При малейшем, пусть даже призрачном, упреке она не снисходила до оправданий, – она швыряла встречные обвинения, метала их, как гранаты, особенно если поблизости находились журналисты, так, чтобы до их ушей долетал грохот разрывов. Ее жертвы, большинство из которых имели и мозги, и пенис, но никогда не отваживались хвастаться и тем, и другим, мудро держали рот на замке и поджидали благоприятного случая.
Таким образом, Сэм Стрейдер легко могла представить себя – острый язык, мозги и все прочие прибамбасы при ней, – уютно устроившейся в Овальном кабинете в качестве первой женщины – Президента Соединенных Штатов. Она с достаточной настойчивостью и постоянством проводила кампании, преследуя цель убедить остальных смотреть на нее ее же глазами. Политические обозреватели, способные объективно оценить ситуацию, считали, что у нее нет шансов стать Президентом, до тех пор, пока республиканская партия в самоубийственном порыве не выдвинула на этот пост Джима Беккера.
Одной из причин, по которой язык Стрейдер навлекал на нее неприятности, была ее нетерпимость по отношению к людям, которых она считала глупцами. Этот недостаток, между прочим, роднил ее с Уильямом С. Дорфманом, которого она также презирала. Первым номером в ее списке глупцов, выводивших ее из себя, числился вице-президент Куэйл, чей недуг высокомерия, в отличие от такового у Стрейдер, проистекал из недостаточной образованности и не был таким агрессивным.
