Безумная женщина на мгновение умолкает и тут же принимается сражаться с ветром, треплющим ее пучок. Эстер подходит к ней поближе, но едва она пытается обнять сестру за спину, чтобы проводить ее вниз, как та бросается на нее, кусаясь и царапаясь. Жерония и Маргарита стараются защитить Эстер, но и им достается от бешеной старухи.
– Ах, сестрица, и зачем только меня оставили с тобой! – громко восклицает Эстер Боннин и тут же спохватывается, видя, что вокруг собрались чужие – люди из дома Перони. Кому-кому, а им-то как раз и не стоило ничего знать! Но у нее еще будет время придумать, как поправдивее объяснить эту позорную сцену.
Никакими силами Катерину Боннин не удается вразумить. Едва к ней пытаются притронуться, она начинает драться и истошно орать, словно кот, с которого живьем сдирают шкуру.
– Мы сладим с ней, только если накинем на нее сеть, – кричит Жерония.
– И вправду, тетушка! А что, если позвать соседей? Может, они нам помогут?
– Сколько еще нам стоять на таком ветру? Слава Богу! – говорит Эстер, заметив, как через стену с соседской крыши перепрыгивает Томеу Агило – он живет через два дома и, услышав крики, поднялся узнать, что за сумасшедшая подняла переполох.
– Эй, хозяюшка дорогая, что же это такое делается? Ты что, не видишь, какой сегодня ветер? Сейчас мы все улетим! Ну-ка, давай, давай в дом! Пошли, пошли… Спускаемся.
Поначалу Катерина упирается изо всех сил, но потом, как ребенок, поддается, и юноша ведет умолкшую старуху по ступенькам вниз, в ее комнату.
– Просто чудо какое-то, Томеу, – бормочет Эстер, – не знаю, как тебя и благодарить!
Дверной молоток громко и настойчиво стукает.
– Откройте! Что тут за переполох! – раздается скрежещущий и колючий, как наждачная бумага, голос помощника алгутзира.
– Иду, иду! Иисусе, святой Антоний! – причитает Жерония. – Что за суматошный день! Чертово воскресенье!
Она отодвигает щеколду, берет в руки замок и поворачивает ключ в скважине.
– Я услышал крики тетушки Катерины на углу улицы Сежель. Пусть выйдет папаша Габриел! Или никого из хозяев нет дома? – рявкает, как обычно, Риполь, обращаясь к служанке. – Почему они бросили эту несчастную женщину одну в воскресенье?
– Они пошли прогуляться, – отвечает Эстер, которая быстро подошла к двери, едва увидев непрошеного гостя. – Поэтому и пришла я, чтобы составить ей компанию… Да хоть бы я и не пришла, она все равно не осталась бы одна: разве служанки из некрещеного теста выпечены?
Риполь не удостоил ее ответом. Что-то проворчав, он поднял вверх голову, и его непомерно толстое лицо расплывается в насмешливой улыбке.
– Ведьмы, ведьмы! – снова голосит несчастная сумасшедшая. – Я тебе покажу, тетушка Толстуха, ты у меня получишь, когда я тебя отыщу! Это ты их сглазила!
– А может, она и права! – замечает с усмешкой помощник алгутзира, а потом, с отвращением морщась, затыкает нос и орет: – Фу, как воняет горелым!
Томеу Агило сталкивается с ним в дверях.
– А ты что здесь делаешь?
– Я услышал шум и пришел помочь этим бедным женщинам, – отвечает Агило.
– Гляди-ка, что за добрый самаритянин наш славный Томеу, – ехидно произносит Риполь, отступая назад. – Чтобы я больше никаких криков не слышал! – распоряжается он.
– Но эта несчастная не в себе! – восклицает Томеу. – Я сказал, чтобы я больше никого не слышал, и в первую очередь – тебя! Все вы пройдохи, гадкие жиды!
Эстер Боннин повернула ключ в замке и на мгновение задержалась у двери, чтобы помощник алгутзира мог ее услышать:
– Ну что, дорогие, не пора ли нам помолиться деве Марии?
С молитвой на устах она вошла в кухню. Ее сестра, слегка успокоившись, грелась у очага.
– Ведьмы, ведьмы, – все еще бормотала она, но тихо, словно вторя на свой лад остальным женщинам, принявшимся читать «Аве Мария».
Риполь вскочил в седло.
– Вот проклятый ветер! – Пришпорив лошадь, он с угрожающим видом обернулся в сторону дома Вальсов и еще раз прорычал женщинам: – Не смейте снова устраивать галдеж, а не то вам не поздоровится!
Он отъезжает, но не успевает его лошадь сделать несколько шагов, как он натягивает повод и резко останавливается. Хотя сегодня и воскресенье, он воспользуется случаем и навестит Вальерьолу, потревожит его. Уже неделю назад портной должен был отдать готовый плащ, который Риполь у него заказал, но, как всегда, не выполнил обещание. Помощник алгутзира спешивается и стучит в дверной молоток. Никто не отвечает. Он стучит в соседний дом, к Полонии, которая, с тех пор как умер Шрам, отстрадавший неделю от жуткой боли в животе, сидит целыми днями дома одна: племянники хозяина не решаются заставить ее выйти на улицу. Риполь дергает молоток, стучит, колотит дверь ногами, но никто и здесь не открывает.
– Господи! В каких синагогах попрятались эти поганые евреи?! – нарочно громко говорит он, чтобы оскорбить тех, кто услышит. – Наверно, все собрались в огороде и готовят свою бурду. Вот уж я накормлю их салом!..
– Проклятые евреи! Убили нашего доброго Иисуса! – отзывается внезапно появившийся слуга Риполя. Он еще грубее и вспыльчивее хозяина, оттого что горбат и с ним всю жизнь обращались как со скотиной.
