Оказавшийся здесь случайный посетитель заметил бы еще больший примитивизм в вопросе о закусках. Если не принимать во внимание отдельных лиц, которые имели обычай пить «под материал», то есть попросту утершись рукавом, то каждый посетитель «Рюмочной», опрокинув очередную рюмку, чем-нибудь ее заедал. Но, боже, какая это была закуска! Не проявлялось ни малейшей заботы о гармоническом вкусовом сочетании выпитого и съеденного!
Посмотрите, например, на того же Ваську Рваного. Он успел уже выпить второй стакан плодово-ягодного и теперь что-то жует. Но что? Неужели селедку? Так и есть! Достал из кармана завернутый в обрывок газеты селедочный хвост и теперь обгладывает его. Ну не варвар ли!
А Костя-бондарь, чем он лучше? Выпил водки и теперь сосет леденец. В детство, что ли, впал человек?
Ну а эти, напоминающие по виду железнодорожных грузчиков, люди, чем не дети? Уселись в углу за столом и лакомятся невесть где добытым рахат-лукумом. А в стаканах-то у них — водка! Взять бы этих великовозрастных младенцев за ушко да и отшлепать как следует…
Но ни в ком из посетителей «Рюмочной» такие вот несуразности не вызывают чувства протеста. И даже художник Хлабудский — интеллигентный человек! — взирает на окружающую картину совершенно равнодушно.
Сам он, по обыкновению, пьет коньяк, а его беспородная Жанка лежит в углу и не делает попыток приблизиться к хозяину. Причина ясна: бутербродов сегодня нет, и мир вынужден закусывать оставшейся со вчерашнего дня ряженкой, отхлебывая ее непосредственно из пол-литровой стеклянной банки. А к молочной пище Жанка совершенно равнодушна.
Как мы видим, галаховская «Рюмочная» была довольно заурядным заведением и во всех отношениях типичным для первых послевоенных лет. Она обслуживала свой, выражаясь по-церковному, приход, но сюда частенько заглядывали и проезжающие. Мы уже упоминали о нереализованной, к сожалению, потенциальной возможности для Галаховки стать важным узлом морских путей. Но зато ей повезло в другом. Помимо стальной магистрали, пропускавшей бесконечные вереницы товарных и пассажирских поездов, Галаховка располагала и довольно разветвленной сетью автомобильных дорог. По нескольким довольно прилично устроенным шоссе непрерывно катили через Галаховку пассажирские автобусы, грузовики и легковушки. Случалось, что, достигнув ее пределов, они замедляли торопливый бег, ища удобную стоянку. А самой удобной из них была укатанная до блеска небольшая площадь в самом начале улицы, где помещалась «Рюмочная». Этой улице почему-то дали редкое имя Бабефа, о чем свидетельствовали поблекшие от времени жестяные таблички. Но так ее никто не называл. Бойкая на язык шоферня давно уже переименовала улицу, названную в честь выдающегося деятеля французской революции, в Стопкин-стрит. Нехитрая эта аллегория намекала, конечно, на существование заветной «Рюмочной».
Обычно бывало так. Тяжело урча, большегрузные машины выстраивались на площади. Громко хлопая дверцами, из кабин выходили шоферы, чтобы немножко
— Передохнём, что ли?
— Передохнём! Нам ведь еще пилять и пилять…
— А может быть, на Стопкин-стрит заглянем?
— Придется заглянуть. Кто знает, где еще удастся перекусить?
Вот эти-то визиты и доставляли особенные хлопоты милиции. С местным, так сказать, контингентом она управлялась легко. Если кто-то из давно известных ей лиц
Начальник отделения буквально кипел, когда на очередной оперативной летучке заходила речь о «Рюмочной».
— Я уже не раз приказывал, — гневно говорил он, — чтобы с этого проклятого гадючника глаз не спускали! Похвистенко, вы несете персональную ответственность за этот объект. Предупреждаю…
«А что предупреждать-то?» — грустно размышлял Семен Похвистенко, шагая к «Рюмочной». Не может же он торчать в этом вертепе день-деньской, у него ведь есть и другие объекты!
…«Рюмочная» встретила Похвистенко привычным гулом пьяных голосов, сивушным перегаром и клубами табачного дыма. При виде милиционера голоса приутихли, а Васька Рваный даже сделал попытку встать по стойке «смирно», что ему не совсем удалось. Присмотревшись к расплывшимся в чадном мареве лицам, Похвистенко облегченно вздохнул: слава богу, кажется, все свои! Но он все же подошел к буфетной стойке и строго спросил:
— Шофера заходили?
— Ни одного, товарищ Похвистенко, не было. А если б кто зашел, то с тем бы и ушел. Вы же наказывали…
