И родилась избавленная от нежелательной громоздкости элементарно простая система, названная впоследствии челночной. Не обремененный никакими занятиями сын Хлабудского, которого мы знаем под романтическим именем Раненого оленя, и его дружок, запрятав в подполы плащей части штампа, приходили к закрытию, скажем, в ту же Надину «Рюмочную», быстренько собирали штамп и уходили на последний киносеанс. А Надя со своим мужем принималась за работу. Через два-три часа дружки заходили опять, разбирали несложное оборудование на части и в том же порядке уносили. На второй день следовала уже вторая торговая точка, на третий — третья и так далее. Подсобные помещения были всюду, и они оказались вполне пригодными для того, чтобы за два-три часа успеть обработать пять-шесть ящиков водки. Порожняя, чисто вымытая посуда и колодезная вода приготавливались заранее.
Естественно, что точки Матвей Лазаревич подбирал самостоятельно, так же как и лично сам вел все финансовые расчеты, не передоверяя столь щекотливого дела никому.
Отлаженная в мельчайших деталях система действовала безотказно. В ее орбиту постепенно втягивались все новые и новые объекты. Оленю и его дружку теперь приходилось совершать дальние вояжи на электричке и автобусах, чтобы успеть обслужить всех жаждущих приобщиться к выгодному и практически почти безопасному бизнесу. Хотя кое-кто из этих лиц боязливо посматривал на ящики с обработанной водкой, будто на взрывчатку с медленно тлеющим фитилем, риск все же был не столь велик. Если бы кто-нибудь и обнаружил в магазине водку с пониженной крепостью, то объяснить происхождение этого феномена все равно было трудно. Налицо были только безукоризненно, совершенно по-заводскому закупоренные бутылки, и никаких улик.
Матвей Канюка достиг желаемого: деньги лились к нему рекой. Но он добился и другого результата, на который, по правде говоря, не особенно рассчитывал, — заметного ослабления действия алкоголя на поведение и поступки людей.
Как и следовало ожидать, первой обратила на это внимание галаховская милиция.
Шла очередная оперативка, и руководители служб докладывали о некоторых итогах истекшего месяца.
— Сколько, вы сказали, было отправлено вами людей в вытрезвитель? — переспросил начальник отделения очередного докладчика.
Тот назвал цифру.
— А в предыдущем месяце было сколько?
И опять последовал четкий ответ.
— Ну, а месяцем раньше?
Тут-то и выяснилось, что цифры, показывающие количество лиц, обслуженных вытрезвителем, не растут, а
— Как же это получается, товарищи? — спросил начальник отделения. — Водки продается столько же, а пьяных стало меньше. Чудеса да и только! И не мешало бы нам, работникам милиции, в этих чудесах разобраться…
Время быстротечно. И если его стремительного бега часто не замечают люди, вооруженные секундомерами и календарями, то какой спрос может быть с птиц небесных, полагающихся только на врожденные природные инстинкты? И вполне простительно, что иная мамаша-птаха между бесконечными хлопотами о хлебе насущном и беспечным щебетанием теряет счет времени. Ей кажется, что она пропустила какой-то миг, а на самом деле безвозвратно миновали долгие часы, дни и недели. Будто только вчера ее птенец был беспомощным, желтым комочком, а сегодня у него уже выросли крылья, и он, забравшись на край родительского гнезда, радостно машет ими, готовясь к первому самостоятельному полету. Удивительная метаморфоза!
Нечто похожее произошло и в семейном гнезде Крашенинниковых, где рядом со старым морским орлом подрастает молодой орленок. Кажется, Фотий Георгиевич мог абсолютно точно назвать день и час, когда Гоша без его, дедовой, помощи удержался на поверхности моря и поплыл, когда он самостоятельно сделал свою первую игрушку, прочитал первое слово в букваре. А поди ж ты, проморгал момент, как внук из ребенка, подростка и юноши стал взрослым человеком!
Фотий Георгиевич медленно прогуливался по улице — такие прогулки перед сном вошли у него в привычку. Гоша почему-то задерживался. И тут Фотий Георгиевич заметил, что на площадке в начале Стопкин-стрит, пылая фарами, остановилась какая-то машина. Потом фары погасли, и до него донесся разговор:
— Как, шеф, завтра экипаж подавать?
— Да, подашь, как обычно, к вокзалу. В девять ноль-ноль. Придется съездить по двум-трем адресам.
— Тогда разрешите пожелать доброй ночи.
— Ариведерчик!
Разговор оборвался, хлопнула дверца, вспыхнули фары, и автомобиль, круто развернувшись, умчался в ночную темь.
Первый голос Фотию Георгиевичу был незнаком, а второй, безусловно, принадлежал внуку. Но сколько было в этом голосе нового для слуха деда! Какая-то солидная основательность, чувство уверенности в себе и даже нотки снисходительности. Неужели это его Гоша?
