Фотий Георгиевич отступил в глубь чьих-то сиреневых кустов и замер. Гулко прозвучали шаги по дорожке и внезапно оборвались. Крашенинников вышел из-за кустов и увидел, что на дорожке уже никого нет: внук как сквозь землю провалился! Но, проходя мимо «Рюмочной», Фотий Георгиевич глянул через ярко освещенное окно и невольно остановился. Гоша стоял, небрежно облокотившись о стойку, а Надя наливала ему коньяк. Потом он поднял стакан, повертел его против укрепленной над буфетом яркой лампочки и легко выпил, словно вздохнул. Не спеша открыл портфель, вынул большое румяное яблоко, разрезал его пополам, протянул половину Наде и смачно закусил.
Старый Крашенинников заспешил домой. Придя на дачу, он быстро разделся, потушил свет и лег в кровать.
Гоша открыл дверь своим ключом, зажег свет.
— Дедан, ты спишь? — спросил он.
Ответа не последовало.
Фотий Георгиевич, конечно, не спал. Но ему не хотелось сейчас разговаривать с внуком, хотя думал он именно о нем. Кажется, вот жизнь Гоши складывается наилучшим образом. За отличные успехи в учебе его приняли в аспирантуру при Технической школе. Другой бы на его месте прыгал от радости до потолка! Провести еще два-три года в стенах родного вуза — об этом можно только мечтать! Но не таков был Гоша. Аспирантуру он решил совместить вместе со службой и нашел, по его словам, интересную работу в каком-то конструкторском бюро. Правда, дед и приезжавший на лето в Галаховку отец отговаривали Гошу от этого рискованного шага: ведь программа аспирантуры и без того достаточно напряжена. Но паренек настаивал на своем.
— Мы, Крашенинниковы, двужильные, нам никакая нагрузка не страшна, — отшучивался он. И потом серьезно добавил: — А если ничего не будет получаться, брошу работу. Хотя и жалко. Ведь и в аспирантуре и на работе профиль один и тот же: конструирование. Чем черт не шутит, может, и подвернется мне в нашем бюро какая-нибудь лакомая темка для кандидатской. А с моим профессором у меня отношения отличные, с ним всегда договориться можно.
С этими разумными доводами нельзя было не согласиться. Отец и дед, в конце концов, одобрили решение Гоши. И, судя по всему, столь трудное совместительство у него получалось. Хотя теперь внук уезжал в Москву спозаранку и частенько задерживался там допоздна, вот так, как сегодня…
А что, собственно, произошло сегодня? Ну, приехал человек на машине, — так с кем из галаховцев этого не случается? Подвез какой-нибудь институтский знакомый. Правда, этот странный разговор… Но, может быть, он в шутку: «Шеф», «подать экипаж» и прочее. Ведь нынешних молодых людей не поймешь — то ли они говорят всерьез, то ли шутят. А визит в «Рюмочную»? Опять же ничего страшного: зашел и выпил коньяку под настроение. Вспомни, старина, свою молодость, разве с тобой не случалось?
Так вот думал отставной водолаз, всячески успокаивая себя. А бередящая душу боль не исчезала, она ныла и ныла, не давая забыться. Заснул Фотий Георгиевич поздно и встал утром с готовым решением. «Мне нужно разобраться во всем самому», — приказал он себе.
Наутро, проводив внука, Крашенинников следующей электричкой поехал в Москву. Ему и раньше приходилось бывать в Технической школе, но тогда Гоша здесь числился студентом, а теперь стал аспирантом. Где искать его непосредственное начальство?
Пришлось долго ходить по широким светлым коридорам, подниматься с этажа на этаж, пока он не набрел на нужную комнату, постучался и вошел. За столом, заваленным книгами, сидел седой человек в очках.
— Георгий Крашенинников? — переспросил он. Потом снял очки, протер их и положил рядом, на какую-то раскрытую книгу, которую перед тем читал. — Этот человек мне знаком: я его научный руководитель. А вы, вероятно, дед? Внук рассказывал о вас. Присаживайтесь, пожалуйста. Так что вас привело ко мне?
Фотий Георгиевич сбивчиво объяснил, что пришел поинтересоваться успехами внука, поскольку тот целиком находится на его, дедовом, попечении.
— Успехами интересуетесь? — опять переспросил хозяин кабинета. — А успехов — никаких! — сказал он, и его близорукие глаза сощурились в усмешке. Она была добрая и как-то не вязалась со столь категорическим отрицательным отзывом. — Успехи пока равны абсолютному нулю.
Противная боль в груди опять дала о себе знать. Крашенинников привстал и снова бессильно опустился на стул. «Вот она, правда-то!» — подумал он. И растерянно спросил:
— Выходит, он шалберничает тут у вас?
— Почему же шалберничает? Я этого не говорил. Вы спросили об успехах, а до настоящего успеха в науке путь далек лежит, как поется в одной старинной песне. Рано ему еще на это рассчитывать. А в остальном — юноша исправный, упорство и хватка есть. Не знаю уж, чьи гены тут сыграли роль — отца или деда, но жаловаться на усидчивость и сметку этого аспиранта не имею права.
У Фотия Георгиевича отлегло от сердца.
