Он весело прищурился, уловил акцент на слове «действительно», что говорит и обо мне тоже, отличаю умных от показательно важных и напыщенных чиновников и просто аристократов, что умеют надувать щёки и смотреться очень значительными.
Когда он исчез за толпой, я развернулся и всмотрелся в женщину, осмелившуюся, носить подобную причёску. Таких женщин называют распущенными, так как волосы имеют право распускать только в супружеской постели.
Я, как и все, не отрывал от неё взгляда, эта незнакомка, чей койтус я обломал, хотя и заменил другим, более качественным, как скромно уверен, сейчас смотрится величественно и надменно, что понятно, бросает обществу вызов и заранее ощетинилась.
Я отступил за спину гостей и отвернулся, пусть пока не замечает меня, а то вдруг развернётся и уйдёт.
Да и сладко так тогда получилось, только вспомнил, как горячая волна прошла по телу. Романтика, мать её. Всё смешалось в доме Облонских: блистательная победа над отрядом наёмников, ещё схватка, а потом эта неожиданная встреча в беседке, безумный койтус, вот уж гремучая смесь, что, как утверждает организм, так нужна мне, словно я жывотное лохматое.
Или во мне, растолкав локтями всё умное и прекрасное, прорвалось наверх именно лохматое?
Не спеши, сказал я себе. Уже видно, эта женщина суфражистичнее, чем Глориана с её подругами. Одно дело взять меч и пойти драться с тварями в Щелях, другое — выйти в общество с непокрытой головой. И здесь монстры куда опаснее.
На миг, когда я только зацепил её взглядом, показалось, что вижу женщину лет на сто опередившую время, слишком уж выделяется из этого стада пышно одетых овец.
Она общалась с очень немногими, другие поспешно отступали и делали вид, что её не знают. Я выждал, когда она решила, что короткого визита достаточно, повернулась к выходу, встретил её почти у самых дверей.
Она едва заметно вздрогнула, встретившись со мной взглядом. По её лицу, которое держит надменным и застывшим, пробежала целая гамма чувств, которые я успел считать, так как часть из них ожидал. Крупные глаза удивительно фиолетового цвета потемнели, а к щекам прилила густая кровь.
Пока ещё не пришла в себя, я отвесил ей церемонный поклон очень воспитанного и светского человека.
— Позвольте представиться, сударыня… Барон Вадбольский к вашим услугам. Мы не встречались, но сейчас я счастлив…
Она молчала, рассматривая меня не просто сердито, а почти с гневом, готовым перейти в ярость.
— Я же сказала, — произнесла наконец негромко, но даже в этом случае бросила взгляд по сторонам, не слышит ли кто, — не хотела бы вас видеть.
— Я не нарочно, — ответил я смиренно, — наш командир отряда, великая княжна Глориана, велела мне быть на этом приёме.
Она поинтересовалась всё ещё сердито и с неприязнью:
— Она вами командует?
— Как боевой единицей, — сообщил я. — Я же суфражист, мать вашу, как и вы, судя по вашей отваге!
Она продолжала рассматривать меня в упор, как энтомолог вглядывается в редкую букашку.
— Ах да, я слышала про походы в Щели… Понятно, вы тот самый работник, что носит за ними вещи?
— Тот самый, — согласился я смиренно. — А вы считаете, что каждый должен носить своё?
Она вздёрнула подбородок, выглядело бы красиво и надменно, если бы в больших серых глазах не плескалось целое море насторожённости.
— Естественно!
— Они много потрудились, набили целую гору чудовищ, а я помог вытащить самых тяжёлых. Кстати, позвольте сказать, что я в диком восторге от вашей прически и платья!.. Это так необычно для нынешнего заплесневелого мира, что вскоре наверняка вам начнут подражать не только в Петербурге, но и в разных парижах.
Она скептически поджала губы.
— Говорите, говорите!.. Но ведь врёте, что вам нравится как раз то, что другие порицают?
— Другие, — ответил я, — всего лишь статисты. Картонные персонажи. И вообще эта чванливая толпа не заслуживает, чтобы к ней прислушивались. Другое дело — вы, сударыня!
Она взглянула с иронией.
— Ого! Или это, чтобы мне польстить?
— Считайте, — ответил я и ухмыльнулся, — как вам угодно. Если честно, уж простите, я настолько занят своими серьёзными делами, что мне даже ваше мнение, на самом деле важное и наверняка умное, фиолетово.
Она поморщилась.
— Что за слово? Почему фиолетово?
— Потому что самое крайнее, — сообщил я вежливо, — куда можно послать. Дальше только тьма-тьмущая. Вы, похоже, ультрасуфражистка?.. Хотите мне что-то предложить?
Она отшатнулась, глаза блеснули гневом.
— Что вы себе позволяете?
— Нет? — спросил я разочарованно. — Тогда я сам пошёл в фиолет. Даже в ультрафиолет.
И отошёл в сторону, этот опасный разговор лучше обрубить, пока мы не подрались. Но если это сделаю я, то это грубое свинство, а если женщина, то женщине можно, вот такой избирательный суфражизм.
Она ждёт, что возжелаю продолжения банкета, а я вот такой гордый и таинственный, непредсказуемый, хотя на самом деле, раз уж явился, то надо выполнить задуманное: затащить Горчакова своё в своё имение и показать новинки, поискать инвесторов, а если наткнусь на родителей Глорианы, показать себя надёжным телохранителем, это окупится.
