Я заставляю себя читать прикрепленные к вагонной перегородке правила, которые предписывает пассажирам компания, начертанные мелким шрифтом па эмалевой табличке. Все то, чего не следует делать. Забавно.
Второе, третье, четвертое. Наиболее комфортабельное купе, на равном расстоянии от обоих тамбуров. Когда широкие шторки на двери спущены, с одного края остается небольшая щель, через которую можно заглянуть в купе, если оно не погружено в полную темноту. Почему это не включен синий ночник? Таится ли тут какая-то опасность, подозрение? Нет, невозможно. Испорченный ночник — случайность. Но тогда придется пользоваться электрическим фонариком, а мне не нравится. что обе руки у меня будут заняты. Ничего не поделаешь!
Еще одна проблема: если я медленно открываю дверь, свет из коридора проникнет в купе прежде, чем я сам, и, возможно, разбудит моего птенчика. А если я открою дверь быстро, она может заскрипеть, и результат будет тот же. И тут у меня тоже нет выбора: лучше свет, чем шум.
И вот я очень медленно открываю дверь. Господин Марион как раз лежит на диванчике, который первым бросается мне в глаза. Он лежит на левом боку, лицом к стене, спиной к другому диванчику. К счастью, свет падает только ему на грудь. Наконец щель оказывается достаточно широкой, я пролезаю в нее и закрываю дверь. Меня обступает полная тьма.
Необходимо с минуту сохранять неподвижность, нервы натянуты до предела. Теперь я отчетливее слышу перестук колес, неровное одышливое пыхтение паровоза. Но больше всего меня поражает мерное глубокое дыхание спящего, надолго замирающее после каждого выдоха. Придется тебя разбудить, мой цыпленок, очень жаль! До чего же неприятно, внезапно проснувшись, увидеть вдруг направленный на тебя маленький черный кружочек револьверного дула! Однажды со мной такое случилось. Я не собираюсь представляться более сильным, чем я есть: я испугался. Но в конце концов все обошлось. Бог помогает честным людям...
Правая рука в кармане пальто по-прежнему сжимает револьвер; левой рукой я достаю из другого кармана электрический фонарик, вытаскиваю его, зажигаю. Он освещает на вагонной перегородке красного дерева цветную фотографию главной площади Брюсселя. Я читаю: «Брюссель — Гранд-Пляс». Все совпадает. Левее, на нижней сетке, — газета, перчатки, книга, воротничок и галстук в крапинку. И прямо над сеткой на медной дощечке большими черными цифрами — 15. На верхней сетке — пальто, каскетка и pakajoj из свиной кожи. Из записной книжки высовывается визитная карточка: Габриэль Марион... И это совпадает. Теперь светлый кружок фонарика перемещается к ногам в желтых туфлях, медленно скользит вдоль бедра, задерживается на кармане пиджака, из которого выглядывает белый шелковый платочек, продвигается к шее — «все выше и выше, наш милый зверек...» — и освещает щеку. Решительно человек, снявший воротничок, не кажется таким уж элегантным. Я разглядываю его. Совершенно необходимо... Сумею ли я это сделать?
Протяжный гудок паровоза. Мой пульс учащается, рука судорожно стискивает браунинг, быстро выдергивает его из кармана... Господин Марион даже не пошевельнулся. Нет, слегка дергается правое веко, — единственное, что я смог уловить. Но вовсе не дикий вой паровоза пробился к сознанию спящего, а луч моего фонарика. Веко еще раз дергается, моргает все чаще. Мелкие морщинки сбегаются к уголкам глаз, становятся заметнее. Ресницы размыкаются. Внезапно широко раскрывается глаз, зрачок упирается в меня, круглый, неподвижный, горящий отраженным в нем светом.
Голова резко поворачивается, лицо предстает анфас. Глаза часто моргают, ослепленные, недоумевающие. Во всем теле угадывается неукротимое желание убежать, хотя он не двигается.
Я бросаю шепотом:
— Бумажник.
— Как? — спрашивает господин Марион.
Я повторяю чуть громче. На секунду взгляд становится острым, стараясь пробиться сквозь толщу тьмы, которая еще плотнее сгустилась позади невыносимо яркого луча электрического фонарика. Он рывком приподнимается, выгибает спину, опираясь на локти.
— Ах, так!.. — произносит он.
Чтобы он вел себя спокойнее, я чуть передвигаю фонарик, который перестает ослеплять его и освещает теперь дуло маленького черного браунинга. Потом снова бросаю яркий луч в лицо и обнаруживаю, что оно все такое же невозмутимое, но па нем тотчас же проступают признаки сильного страха. Играет комедию, даже в такую минуту! Я просто восхищаюсь им и снова повторяю голосом более строгим:
— Быстрей, бумажник!
Опершись на левый локоть, он просовывает правую руку в карман пиджака. И при этом бормочет:
— Но у меня нет денег!
— Само собой!
Он вытаскивает бумажник, пальцы его что-то слишком уж дрожат. Бумажник из синей зернистой кожи. И в таком вот бумажнике нет денег? Да господин Марион смеется.
— Откройте его, — говорю я, — у меня заняты руки, вытряхивайте оттуда все, что в нем есть.
До чего же это забавное зрелище, когда человек шарит в собственном бумажнике, позволяя себя обобрать. Мари-
он вытаскивает три банкноты по сто франков и взволнованным голосом шепчет:
— Уверяю вас. это все...
— С другой стороны!
