Он пригасил остаток самокрутки, стал вертеть новую. Мы вдруг заметили, что руки у него подрагивают. Никак разволновался?
Раскуривал долго, ничего не произнося.
– Семья?.. Да нет теперь никого, – сказал. – Про это не хочу.
И снова молча курил. Привстал, зачем-то выглянул наружу и снова сел.
– В охрану устроился… С другой фамилией: Глотов. Прошлое заштриховал, его не сыскать. И свидетелей нет. По бумагам я чист. А то, что вам говорю, это не от откровенности, я давно перестал людям верить… Скорей по необходимости… – Он ухмыльнулся. – Посля поймете.
Так как мы продолжали молчать, он добавил:
– В деревне, знаю, меня не любят. Лучше их живу. Но шапку ломят при встрече… И доносить опасаются… У меня в районе своя рука есть.
Спросил, упираясь в нас глазами:
– Курить еще будете?
Мы дружно ответили: “Нет”.
– Значит, не надо, – решил. – А что вы не разбойники, я и без бумаг понял. Ваши кровопивцы мне противны, едва их стерпел. Не лучше тех комиссаров с револьверами… Которые хлебушек у моих детишек отнимали…
Тут он замолчал, ткнул самокруткой в дощатый пол и стал ссыпать остаток махры в свой кисет, на котором было вышито по белому красным: “ММ”.
Вот он кто, на самом-то деле: “ММ”!
Михаил Михайлович? Матвей Матвеич? Митрий Митриевич?
Он поймал наш взгляд, усмехнулся.
– То-то и оно! Наглотался ихого дерьма, вот и Глотов! Хозяйства – во, полный край, могу не только ваш вагон, эшелон купить. Да и предлагал им: отдайте, говорю мне детишек с лошадьми, шибко заплачу…
А ваши дармоеды ни в какую. Им жить охота… Да они с вас всегда навар снимут! На ящик водки заработают.
Так неожиданно мы узнали с Шабаном, на сколько нас штабисты оценили.
Мы как бы и не смотрели друг на друга, но система опознавательных знаков работала как надо. Мы по-прежнему решили отмалчиваться. Уж очень все казалось нереальным: многоречивый Глотыч, придуманные им истории…
Вот табачок-то был настоящий! И брань в адрес наших мучителей тоже.
О комиссарах мы не разобрали. Однако, когда он сравнил их с
Мешковым, стало ясней: такие же суки.
Но вот что нас с Шабаном удивило… Нет, не удивило, поразило. Даже оглушило. То, что произошло дальше. Мы сперва не поверили услышанному.
Глотыч сказал так:
– Хотите у меня остаться? – И после паузы: – Ну?
Первый наш безмолвный вопрос: “Что-о???”
Второй, тоже безмолвный: “Как это?”
Третий, четвертый…
Или он охренел, или мы с Шабаном спятили! Какая дурь не шибанет в башку среди ночи?!
Все это, видать, отразилось на наших недоуменных рыльцах. И он предполагал такую реакцию. Но повторил на выдохе, даже с хрипотцой:
– Остаться, говорю… Насовсем. В этой избе?
Теперь мы поняли, что не ослышались. Однако все равно было не разобрать, что он на самом деле задумал.
– Насовсем?
– Насовсем.
– Это как? – поинтересовался Шабан. Он первым догадался, что это означает.
– Жить будете… Работать.
– Работать? На вас?
– Зачем? На себя!
Было произнесено с досадой. Обиделся, значит.
Глотыч новую “козью ножку” свернул, закурил и к окошку подошел. Чего уж он там все время выглядывал, непонятно. Ночь на дворе – черней черного. Как сажа в трубе, из которой мы еще в Таловке чернила делали.
Стоя спиной, он спросил вдруг:
– А чего к вам этот… Ну посыльной-то ваш приходил?
– Какой… посыльной?
– Да какой-какой… Не видать в темноте, какой… Семь верст до небес, и все пехом. А в две стороны – уже четырнадцать! Пусть не хоронится энтот соловей, скажи… Накормлю за такой красивый свист!
Мы с Шабаном переглянулись. Ловит? На пушку берет? Иль, взаправду, слышал?
Глотыч шумно вздохнул, стал молча чадить цигаркой. Все-то он, лешак, знал… Заметил, походя, не глядя на нас:
– Вы если бежать надумали, то бегите… Не держу. В бане, что ли, все время держать?! Но подкормитесь для начала. На огороде уже поспевает. А вот при доме останетесь… – Он пристально поглядел мне и
Шабану в глаза. – Все ваше будет. – Повел рукой, зацепив цигаркой за что-то, искры посыпались от нее. – А работать, что ж… Работать везде надо. У меня али не у меня. Так у меня, скажу, лучшей… Я хоть оценю…
А у комиссаров, у тех отработал – и в перегной… Я их систему давно понял. Сперва, как они в книжках пишут: город-сад… Город-сад… А в том саду сплошь кресты растут!
Глотыч снова заглянул мне и Шабану в лицо, чтобы убедиться, что дошло. Махнул рукой:
– А тепереча топайте на сеновал! С утра делов много.
Костик объявился следующей ночью. Сперва разливался соловьем у дверей бани, пока не сообразил, что нас там нет. Потом запел у ворот: во двор заходить побоялся.
Глотыч первым и услышал, разбудил нас с Шабаном:
– Соловей прилетел, принимайте!
Шабан помотал головой и уснул. А я вышел во двор, снял щеколду, но
Костю не обнаружил. Завернул за угол, а он тут как тут. Кусок коряжки светящейся держит, чтобы его лучше найти.
– Привет, – шепчет. – Вас что, с Шабаном прям в дом пустили?
– Пустили, – говорю. А сам стараюсь поближе его лицо разглядеть. Уж очень не понравилось, что он разговор с дома начал.
– Небось, кормежка нашлась?
– Да не тяни ты! – Я чуть не закричал. – Кормежка… Кормежка! Ты говори, что случилось… Вагончик на месте?
– Вагончик на месте.
– С Зоей?
