– Нет. Не с Зоей.
– С кем тогда?
– С Шурочкой.
– Говори! Говори!
– Давай присядем, – предложил вдруг он.
Мы присели прямо на траву у стены дома. По тому, как он себя вел, я уже догадывался, что он скажет. Я не торопил его. Чем дольше не знать, тем лучше.
– Вот как бывает, – произнес он негромко и вздохнул. – Померла, значит, наша Шурочка.
– Померла? Сама?
– Померла, – повторил Костик.
Далее из не очень связного рассказа дружка удалось выяснить, что у штабистов с Зоей вышел конфликт: не пошла она к ним на ночь, не захотела. Они тут же силой забрали Шурочку. А утром та вернулась в вагончик, кто видел, говорят, была не в себе. Никого не узнавала и сестру не узнавала, которая прождала ее всю ночь. А в следующую ночь выждала, когда Зоя заснет, и удавилась.
Мы с Костиком больше ни о чем не говорили. Тут не говорить, тут надо гранату хватать и к черту всех разнести. Ох, как я пожалел, что не заметил тогда наган у майора на столе!..
Когда опомнился, спросил:
– Зойка там?
– Нет, – ответил Костик и вздохнул. – Она здесь. Разве можно там оставлять?
– Так что же ты!.. – Я крикнул, и сам испугался своего крика. Но, правда, сколько сидим, а она оказывается здесь, рядом…
– Где, где она?
– В кустах, – сказал Костик. – И не кричи, деревню разбудишь. Сейчас приведу.
Костик шмыгнул в темноту, а я остался ждать. Стоял оглушенный как колуном по башке. И мысли рассыпались: Зоя, Шурочка, штабные крысы, от которых вся напасть. Слово “напасть” отчего-то застряло в мозгу и вызывало судорогу в животе…
Я вернулся во двор, но тут же выскочил за ворота, решив сам их искать. Прошел черной улицей, но ничего не увидел. Темные тени домов, заборы, деревья и ни одного огонька. Вдруг испугался, что
Костик с Зоей уже пришли, что они уже во дворе, а меня нет, и повернул назад, споткнулся и больно ударился о камень коленкой.
Хромая, дошел до двора, но он был пуст.
Только теперь я заметил, что стало светать. Потерев саднящую коленку и обругав дурацкий камень, бросился снова на улицу и тут увидел.
Сперва ее. Костик стоял сбоку и старался нам не мешать. Кажется, он даже отвернулся.
Так она и запомнилась посреди улицы в светлом платьице и беленькой косыночке. В редеющей мгле я смог различить ее лицо, глаза. Но это были не глаза, провалы, несущие в себе еще большую черноту, чем та, что нас окружала.
– Зоенька, моя…
Не помню сейчас, произнес ли я это вслух. Но она услыхала. Она сделала неуверенный шаг вперед, а я шагнул к ней. Тогда она вытянула вперед руки, как это делают слепые, прикоснулась ко мне холодными пальцами, стала меня ощупывать: щеки, лоб, шею. Она не верила, что я – это я. Странный скулящий звук, вовсе не женский, даже не человеческий, коснулся меня и пронзил насквозь.
Господи! Господи! Да что же за напасть такая, если для нее нет слов, один звериный крик?! Она уткнулась лицом в мое плечо, и оно сразу онемело от тупой боли.
– Зоенька, моя, – повторял я. – Зоенька, моя! – Кажется, вслух. Она намертво вцепилась в мою одежду, словно боялась, что я исчезну. Я ладонями коснулся ее спины и через тонкую ткань почувствовал, как ее лихорадит…
Мы даже не обсуждали, надо или не надо бежать. Мы знали: к утру
Петька-придурок обнаружит, что ее нет, и понесется в панике докладывать в штабной вагон. А там рассуждать не любят, поднимут тревогу, пришлют конвой и арестуют. Еще и изметелят по дороге за то, что пришлось тащиться пехом за семь верст.
А тревогу-то поднимут не только потому, что потеряли человеко-единицу… Для них это – тьфу! Перетасуют список, наврут, смухлюют и такой красивый марафет, такой дебет-кредит наведут в бумагах – ни один проверяющий инспектор не подкопается. Но все дело в Зойке: главный свидетель их преступлений сбежал.
Мы-то не собирались никому ничего рассказывать. Знали: пустое. Мы спасали сами себя. Однако я твердо решил: если удастся дойти до их притона-штабнухи, гранатой взорву! Пусть там охрана, оружие…
Подожгу, взорву! Камнями забросаю! А вот потом – в бега. Если бы
Глотыч дал мне свою берданку! Не даст…
Мой рассказ он выслушал, стоя на крыльце и упершись глазами в пол.
Пробормотал:
– Это мы проходили.
Ушел в дом и вынес два ватника, мешочек с махрой и сало, завернутое в тряпицу.
– Бегите, – буркнул в бороду. – Они сюды прискачут.
Мы продолжали стоять посреди двора. Это ведь только сказать: бегите.
А куда бежать-то? Кругом лес, сквозь него дорога на полустанок, другой дороги мы не знаем. Может, ее вообще нет.
Уже объявились две Кати, стояли в одинаковых позах, рассматривая нас с Зоей.
– Присядьте-ка на дорогу, – сказал Глотыч. – Они тотчас не прибегут, потому как ленивые. А мы должны крепко подумать.
Мы присели на ступеньках. Только Кати остались стоять. Младшая на меня не смотрела, только на Зою.
– Совет мой такой, – начал Глотыч. – В лес не ходите, заблудитесь.
