Андрей говорил это себе тем горячее и сердитее, чем отчетливее чувствовал, что мысли его лезут куда-то не туда, и он мотал головой, отгоняя это ощущение, а оно сверлило и сверлило его: «Все равно ты подонок, Андрей Ольшевский, слабенький и слюнявенький, и коньяк Эриков ты пил, а денег с тебя все же не взяли, и ты пил и глупо предлагал выжать стул за ножку. Бр-р, до чего глупо и мерзко! И даже этим проклятым стулом ты их развлекал… Развлекал… Развлекал, как клоун!..»
Он спустился в метро, доехал до Сокольников, пошел по Преображенской и шел до тех пор, пока не понял, что забыл, где Ксенин дом, хоть тротуар кусай. Он нащупал в кармане пятак и решил, что вот сейчас он кинет этот пятак, и все станет ясно. «Орел» — ехать на сбор. «Решка» — не ехать.
Монета взлетела, покатилась и темным кружком легла возле урны. Андрей плюнул в урну, повернулся и побежал прочь. Он бежал мерно, как на тренировке, привычно раскачивая локтями и повторяя в ритме вдохов и выдохов «пятак упал, звеня и подпрыгивая» — фразу из старого школьного учебника. Фраза была связана с каким-то правилом грамматики. Правила Андрей не помнил.
Жара начала спадать, по вечерам солнце опускалось не на ровные зубцы дальнего леса, а в мягкие розовые подушки облаков и утром куталось в сероватую дымку. Тренировки стали менее утомительными и более приятными.
На шоссе выехали ввосьмером: пять темповиков-преследователей, два спринтера — Соколов и Калныньш и тренер Олег Пашкевич на мотоцикле.
— Олег Александрович, — обратился к тренеру темповик Игорь Николаев, — давайте проведем прикидочку. На полсотни. Установим контрольное время. Легонькое. Ну, порядка час двадцать.
Пашкевич считал, что лишние прикидки вредны: они нервируют команду, обостряя конкуренцию, и зряшно выматывают силы под влиянием этой конкуренции. Но сейчас его ребята были в хорошей форме, и пройти пятьдесят километров с раздельного старта в нежаркую погоду по ровной дороге — сущие для них пустяки. Кроме того, Олег, недавно занявший пост тренера и оставшийся для многих своих нынешних учеников пока только Олегом, не хотел выказывать власти по мелочам.
— Давайте, — согласился он. — Только без контрольного времени. Для себя, кто как сможет.
— Э, начальник, без контрольного не та игра. Неинтересно.
— А ты сам себе установи контрольное время. Скажешь мне, а я засеку.
Он затормозил. Спешились и гонщики. Затея Николаева понравилась. Олег вынул из кармана тетрадку в клеенчатой обложке, исписанную графиками стартов команды, и каждый из семерых сказал ему свою заявку.
Только Павел Соколов, когда подошла его очередь, посмотрел-посмотрел на цифры других и мотнул головой.
— Я не буду.
— Темнишь? — засмеялся Николаев. — Ты известный химик.
— Что мне темнить? Начальство считает, что я не в порядке. А ему виднее. Как пройду, так пройду, ломаться зря не стану.
Олег наметил последовательность стартов. Соколова и Калныньша он нарочно развел — на всякий случай, чтобы не разжигать тлеющее соперничество. Но когда гонщики выстроились в цепочку, Олег увидел, что Соколов стоит как раз вслед за Калныньшем.
— Постой, постой, это же не твое место!
— Брось, Олежа, какая разница? — Соколов простодушно вытер перчаткой нос. Глаза его явно лукавили. Калныньш приобернулся, но ничего не сказал.
Километров через десять Соколов увидел впереди широкие плечи в белой майке, сгорбленные над рулем, и ровно покачивающуюся белобрысую стриженую голову. «Хорошо, — подумал он. — Очень хорошо. Почти минуту выигрываю».
В последние дни он ел, спал, тренировался — словом, жил все в том же ровном, раз навсегда заданном самому себе ритме. Его функциональные пробы были превосходными, и сердце — безукоризненно отрегулированный насос — исправно гнало по венам первосортную настоянную кровь. Но где-то там, в самой глубине маленького и крепкого механизма его тела, притаилась тревога, которая нет-нет да и будила его по ночам и подступала утром, тяжело и неосознанно, как болезнь. Соколов понимал, чем пахнет угроза Борьки Быбана. Дело наверняка было грязным, от Быбана можно ждать не только фарцовки, не только возни с погаными девками, но и всяких валютных штучек.
Конечно, он, Соколов, к этим мерзким и опасным штучкам отношения не имеет, и если его вызовут, то только свидетелем. Но это все равно неприятно и может породить разные нежелательные разговоры, а репутацией своей Соколов дорожил, особенно теперь, когда после долгих лет всеобщего восхваления и поклонения перед ним неожиданно и обидно, с его точки зрения, собираются захлопнуть дверь сборной. И ну как один из его тайных недоброжелателей в том случае, если вопрос о вакантном месте будет решаться трудно и небесспорно, между прочим, вскользь, помянет, что у Соколова, кажется, обнаружились некие сомнительные знакомства? Тогда ядовитая фраза ляжет на весы маленькой, но решающей гирькой. И, чтобы этого не случилось, Соколов должен доказать свое право на поездку так явно, чтобы ни у кого никаких сомнений не возникло.
