Парни лежали на солнышке, раскинув руки, коричневея буграми мышц. Парни жевали свежий зеленый горох, — вокруг валялись пустые стручки — и тихонько пели. Пели они песню без названия, старую, петую несколькими поколениями велосипедистов и сочиненную не то динамовцами, не то студентами из «Буревестника», не то даже армейцами, хотя вряд ли можно заподозрить в склонности к лирике отчаянно свирепых в гонках и опасно ироничных во все остальное время здоровяков из армейского спортклуба.
пели парни.
Андрей остановился чуть поодаль и стал насвистывать, а потом подпевать про что, как вначале едешь умно, держишься в хвосте, когда какие-то черти заправляют на подъеме, и как перед самым финишем, где ждет тебя девушка, ты уже второй, но внезапно чей-то эксцентрик рубит тебя по спицам, и ты летишь в кювет и в Москву возвращаешься в обществе врача, а девушка-то, оказывается, не дождалась, ушла с другим, и все это так, но тем не менее — «вперед, не плача…»
Простенькая такая песня, и слова у нее, может быть, даже глуповатые. Только когда поешь ее, будто сам ты мчишься по дороге в стрекоте передач и бликах спиц, и ветер упруго лежит на твоих ключицах, и ближе, ближе и сбывчивее далекое и несбыточное. Такая уж песня.
Они ее допели и, кажется, только тогда заметили Андрея Ольшевского. Калныньш приподнялся на локте и протянул ему жменю гороховых стручков.
— На, кушай.
— Откуда это вы запаслись? — спросил Андрей, вновь чувствуя себя одним из них.
— Дети принесли. Футбольные дети, — неторопливо пояснил Калныньш.
— Где-то натырили, — вставил Игорь Николаев.
— Почему «натырили»? Возможно, им подарили какие-нибудь колхозники.
Николаев насмешливо свистнул.
— Ну что, Андрей, выздоровел дедушка? — как бы мельком поинтересовался Олег Пашкевич. Очки его голубели двумя круглыми кусками неба, и что там, под этим небом, какие там тучи и грозы, понять было невозможно. — Ах, бедный мальчик, у тебя, оказывается, дедуля захворал! — протянул Соколов. — Какое несчастье! Ну что, полегшало старичку?
— Робя, может, он внучонку наследство отписал? — подхватил темповик Сальков, восемнадцатилетний долдон, всегда поддерживающий старших.
— Теперешние старики живучие, — авторитетно сказал Игорь Николаев. — Пока пенсию на сто двадцать лет не израсходуют, на тот свет не торопятся. Моя бабуня в очередь на «Жигули» записалась. «Получу, — говорит, — машину, берегись меня на шоссе — мигом в кувет откомандирую». А вообще, Андрей, может, лекарство какое надо достать? У меня мать в аптеке работает, ты скажи тогда.
— Ладно, — на всякий случай согласился Андрей. — Тогда скажу. — Уши его тихо тлели от вранья. А Пашкевич молчал. Загадочно молчал тренер Пашкевич.
Только после ужина предложил он Андрею пойти погулять.
— На, угощайся. — Он вытащил из кармана и вывалил в ладони Андрея все тот же горох. — Целый день жуем. Задаст мне доктор, что желудки вам порчу!.. Что в Москве в кино идет? Я уж и не помню, когда последний раз был в кино. Ах да, Васька тут Матвеев заезжал, говорил, что «Экипаж». Классная, говорит, картина. Ты не смотрел?
— Это вам Васька про больного деда натрепал?
— Нет, это я сам придумал. Не очень здорово, конечно. Ты, наверное, что-нибудь похитрее припас, да? Васька-то мне сказал все как есть.
— Ничего я не припас.
— Ничего так ничего. — Пашкевич потянулся, расставив острые локти. Тощий, бледный и все время нервно моргает, морща переносицу. Ни за что не скажешь, что был он совсем недавно одним из лучших гонщиков страны. — Нет так нет. Что же мне теперь с тобой делать, как считаешь?
— В каком смысле?
— В том самом. Тебя еще после дисквалификации хотели из команды вывести. Я отбил. А сейчас нет оснований оставлять тебя. Ни малейших оснований у меня нет.
— Так отчисляйте, кто вам мешает!
Олег снял очки и задумчиво потеребил оправу. На тонком его носу отчетливо белели вдавлинки.
— Допустим, даже отчислю. Это проще простого. А мне не хочется. Я думаю о том, что будет года через два, когда сойдут и Сокол и Айвар. Сам знаешь, темповиков у нас много — вон взяли Салькова, буквально с завода взяли, из коллектива физкультуры, и уже готовый гонщик. И еще какой! А спринтеры так не рождаются. Может, раз в десятилетие появляется прирожденный спринтер. Как Сокол. Или как ты. Ты же знаешь, что ты по всем данным спринтер. И Васька недаром над тобой трясется. А ты этим пользуешься и крутишь хвостом. Допустим, даже отчислю я тебя сегодня, а завтра ты, может быть, вообще бросишь спорт, откуда я знаю! Понимаешь, какая ситуация? Как быть — посоветуй.
Андрей пожал плечами: придумал же Пашкевич тактический ход! Хочет свалить ответственность на чужие плечи.
— Слушайте, — сказал он грубо, — что вы мне пилюлю золотите? Что я, маленький? Все равно будет по-вашему, а не по-моему.
