— Э-хе-хе!.. Дурак дураком ты, Яграф Чувырин, — сам с собой заговорил супруг. — Слушай. — Он повернулся к жене. — Как меня посадят, в Алово поезжай. Примут… А ведь все ты… Ты сказала: иди исповедуйся… Исповедовался! А теперь найди-ка концы!.. Э-хе-хе.
— Вай, беда-то какая!
— Сами ее накликали…
Вот и пришли они, черные дни, — нежданно-негаданно. Исстрадалась, истерзалась, извелась Калерия: во всем винила себя — зачем, глупая, послала мужа на исповедь…
— Себя не вини, — успокаивал Евграф, но в груди у него тоже бился страх перед неизвестностью. — Я — шапка в доме. По своей глупости страдаю…
Был уверен Евграф, что винить надо дьячка — ведь ключи у него были… Но как докажешь? Все скажут, что это он, Евграф, опорожнил сундуки. Ведь сам же признался на исповеди, что однажды взял вещи купца Наумова. Единожды взял и во второй раз мог взять… Так подумают. А дьячок — что? Соборное начальство ему доверяет. Надо было сразу, как только дьячок ключи отдал, сундуки проверить…
Утром встретил Евграф квартального надзирателя.
— А-а! Иди-ка сюда, — подозвал квартальный.
Сердце оборвалось у Евграфа — конец!..
— Дорожки вокруг собора как стеклянные. Скользкие! Пора песком посыпать, а уж сам-то ведь не догадаешься, тебя подталкивай все да увещай! — распекал его надзиратель. — Смотри у меня, сторож, доберусь я до тебя — рад не будешь!
Отвел душу и ушел, довольный произведенным на Евграфа впечатлением. А Чувырин вздохнул — бог помиловал на этот раз, пронес беду над головой. Но не миновать ее, не уйти от нее — вот-вот нагрянет она.
Так оно и случилось.
В два часа пополудни ввалились в сторожку, бряцая саблями, двое полицейских. За ними нехотя плелись понятые — пономариха и звонарь.
— Здесь живет Чувырин… Евграф Филиппович? — равнодушно спросил пожилой полицейский офицер, заглядывая в записную книжку.
— Я это, — ответил Евграф, свешивая ноги с печки, — почувствовал, как половодьем схлынуло с его души томящее предчувствие.
— Слезай. Обыскивать будем!
Не удержали Калерию ноги — тяжело опустилась она на лавку да так и замерла, пока горячий утюг, забытый ею на чужой батистовой кофточке, не начал чадить, и пономариха сняла его.
Другой полицейский, меньший по чину, ощупал хозяина с ног до головы, но ничего не нашел, кроме связки ключей от соборного подвала, отвязал их с пояса Евграфа и положил на стол, а затем обшарил весь дом, сени, перетряс постель, даже пощупал выглаженное и неглаженое белье. Должно быть, искал деньги. После этого составили какую-то бумагу и Чувырины подписали ее, не читая. И когда подписали, офицер приказал Евграфу одеваться. Лишь тогда Калерия все поняла, разрыдалась, повисла на шее мужа. Евграфу было жалко не столько самого себя, сколько жену. С трудом отстранив ее, он обласкал взглядом плачущих детей, которые забились в угол, поцеловал их по очереди и первым шагнул к двери.
Маленький Костя сорвался с места, сунул ноги в подшитые материны валенки и выскочил на улицу в одной рубашке и без шапки. Было холодно, мела обжигающая поземка. Валенки скинулись с его ножек, но мальчик все же бежал следом за отцом, — тот понуро шел чуть впереди полицейских.
— Тять-ка-ааа, ме-ня-а возьми-и!
Евграф не выдержал и оглянулся. И показалось ему, будто малыш, залепленный снегом, седеет на его глазах.
— Вернись, сынок, замерзнешь.
— Подожди… я счас… оденусь.
Но отец ничего не ответил — пошел дальше, и пурга скрыла его от глаз сына…
…Под вечер зашли к Чувыриным Гурьян Валдаев, Афоня Нельгин и Аристарх Якшамкин.
Калерия уже пришла в себя, но ни на чем не могла сосредоточиться, ни за что взяться — куча белья так и осталась недоглаженной, постель — не заправленной; все в доме было перевернуто, но Калерия стояла у окна, все еще как бы не в силах пошевелиться, и смотрела, как метель кружит в воздухе белые пушистые хлопья.
— А где Евграф Филиппыч? — спросил Гурьян.
— В арестантской, — ответила Калерия.
Гости удивленно переглянулись: вот тебе на!
— Да за что же он там?
— Все за… — начала было Калерия, но не договорила. Если сказать правду, поймут ли? Растрезвонят потом по всему Алову — стыда не оберешься. Разве можно другим объяснить свое горе? Одни так поймут, а другие — эдак… — Набуянил по пьянке, — солгала она. — Зеленая — она до добра не доводит.
— Да-а-а, — протянул Афоня. — Это верно. Да ты не горюй, если по пьяному делу, считай, скоро на воле будет.
— Мы, Калерия Дементьевна, прощаться пришли, — сочувственным тоном проговорил Гурьян. — Дела у нас тоже неважные. Подходящей работы нет… Нынче вечером отправляемся в обратный путь. В Алове над нами, понятно, посмеются, но и здесь не слаще.
— Что ж, путь вам добрый.
Уходя, Гурьян подмигнул Еленке, выглянувшей с печки. Девочка кивнула ему и улыбнулась.
Строительство церкви в Алове было почти закончено — остались мелкие плотничьи работы. Расписывали ее два художника, которых пригласили из Казани. Они же покрасили в четыре цвета — желтый, фиолетовый, зеленый, розовый — выпуклые цифры на фронтоне:
«1891»
