Борис смахнул со лба пот и подумал, что без денег — не жизнь. У отца они есть, конечно. Но ведь они — отцовы. Заработать бы… Может, к Мазылевым наняться?..
И не посоветовавшись с отцом, в первый четверг после большой ярмарки, — так уж повелось, работников в Алове нанимают на ярмарках, — заявился к Мазылевым с караваем черного хлеба — по обычаю.
После завтрака Глеб Мазылев велел запрягать рыжую лошадь, и они поехали косить отаву. А поехали косить отаву не потому, что у Мазылевых не было сена. Прошлогоднего полным-полно! Две сушилки набиты до потолка. Но лишнее, как говорится, не мешает и хлеба не просит. Каждую осень Глеб выкашивает все болота. Ведь четырех лошадей держит! И все лошадки что надо! — шерсть на каждой лоснится, спина, словно корыто. И эта, рыжая, такая же. Резво шагает, головой поматывает, будто кланяется встречным.
Глеб зорко смотрел вперед: не перейдет ли кто-нибудь дорогу. Верил в примету, — если кто-то перешел дорогу, значит, не к добру. И вдруг — ба! — через дорогу к колодцу Отелиных с коромыслом на плечах и с пустыми ведрами семенит Маланья Мазурина.
— Стой, семишниковая баба! Куда черт несет? Дорогу перейти хочешь? Тпру-у-у!
Маланья остановилась.
— Ой, дядя Глеб, обозналася. Ты уж прости.
— Вот возьму да прощу вожжой по спине, — сердясь, сказал Глеб. — Ты ведь назло мне с пустыми ведрами дорогу перебежать хотела. Я видел, как ты хотела…
Привык Глеб к почету: когда едет по селу, и старые и малые ломают перед ним шапку, а бабы низко кланяются, и казалось ему, каждый радуется, когда он снисходительно дотрагивается до своей фуражки. А тут вдруг бабенка с ведрами, да поперек пути…
Кипятится Глеб, с шумом открываются окна, смотрят любопытные бабы: что случилось, кто шумит?
— Эх, баба семишниковая! — не унимается Мазылев. — Чего делать с тобой?.. Обойди-ка три раза телегу. Раз обойдешь — плюнь через левое плечо, еще обойдешь — еще плюнь.
— Хоть сто раз пройду, только прости.
И пошла Маланья с пустыми ведрами вокруг телеги — раз, второй, третий. Сама со стыда сгорала, а ходила — ничего не поделаешь: в Низовке самые богатые они — Мазылевы. Им поперек слова сказать нельзя — сокрушат.
С уважением к себе глядел Глеб, как кружится баба. Может, и недовольна своим кружением, да что она может против него, Мазылева?
— Ладно, хватит, — сказал он, — с пустыми ведрами дорогу больше не переходи.
Глядел на него Борис и думал, не хватить ли Глеба по шее, да так, чтоб искры из глаз… Да ведь подневольный он — нанятый. И скандалу не оберешься.
Едет кулак со своим работником, довольный собой, строго и весело поглядывает по сторонам. Позавидовал на дом Аристарха, когда проезжали мимо. Хорошее жилье поставила Палага — каменное, окна большие, одно загляденье. Можно и самому такое поставить, а можно и подождать — этот Палагин дом купить, когда ту нужда припрет. Подмигнул Борису и сказал:
— А как я Маланью-то, а?!
— Тпр-ууу! — остановил Борис лошадь.
— Ты чего?
— Езжай-ка ты один, — вот чего. А я домой пойду. Зазря к тебе нанялся. С неумным свяжешься — не разбогатеешь.
И спрыгнул с телеги.
После ужина в большой трапезной Катя с регентшей шла в свою келью по шатким белым каменным плитам. Иногда ненадолго останавливалась и смотрела, как ширятся тени, наползая друг на друга, и темнеет небо, постепенно зажигая звезды.
Около сада рой мошек. Растет, растет их куча, поднимается столбом — и вдруг снова покатится вниз. Кружение этих толкунчиков напомнило ей Бориса Валдаева, когда он плясал на сенокосе. Вроде бы и недавно было, а кажется, вечность прошла.
А дни идут, идут, точно двигаются на четках янтарные бусины.
Училась Катя церковному пению, читала писание и запоминала, как отвечать ей при будущем пострижении. В свободное время ходила в рукодельню и находила себе работу.
Мать Еванфия заметила, что ученица ее часто скучает и давала ей больше работы. За трапезой Катя иногда задумывалась, оставляла ложку… И о том же самом думала вечером, перед сном: «Неужто век вековать тут одной?»
А как-то среди странников, пришедших на молебен, увидала Купряшку Нужаева. Увидала — и глазам не поверила: худющий, на домотканой рубашке разноцветные заплатки, портянки от пыли серые, лапти стоптанные, в руках корявый посошок, ни дать ни взять — калика перехожий. Куда же он держит путь?
И Купряшка узнал ее, когда она подошла к нему после службы, заулыбался, приглаживая русые вихры. Стояли они во дворе, недалеко от паперти, которая была переполнена нищими, улыбались и говорили.
Откровенно обо всем говорил Куприян. Ушел он из Алова навсегда. Обрыдла нужда в отцовском доме — ведь сызмальства скитался по селам с сумой, просил ради Христа, а потом работал до седьмого пота, но и тогда редко был сыт, — теперь вот решил: хватит, лучше поискать другую долю. Сказал отцу, будто подался на заработки, а сам пристал к странникам — хочет побродить по белу свету, повидать, что творится на нем, и, может, пойдет в Киев, в Лавру, а там… там будет видно. Может, пойдет дальше, ко святым местам в Иерусалим, а может, — в монастырь…
