Купца дома не оказалось. Он позавчера уехал по своим торговым делам в Казань. Марк побродил по городу. Но куда деться? — городишко маленький, из больших зданий — купеческое собрание да острог. Зашел к знакомому аптекарю, который часто наезжал в Алово и бывал в гостях у Латкаевых. Купил четверть фунта пищевой соды и столько же — тараканьего мора.
— Смотри, не перепутай. Не дай бог, вместо соды это снадобье употребишь. Не миновать беды.
— Я, Веденей Калиныч, человек ученый, не перепутаю. Чтой-то долго у нас на хуторе не бывал. Или обиделся на нас, аловских? Заезжай. Да супругу прихватывай.
— Загляну непременно, — пообещал аптекарь.
Все чаще и чаще уходит Елисей Барякин из дому и подолгу не возвращается, иной раз по три дня кряду. Иногда забирает ружье или рыболовные снасти. Ульяна и так и сяк пыталась прилюбить ему Ромку, но не лежит у мужа сердце к чужому ребенку, одна-единственная мысль в голове: отдать в воспитательный дом. Скоро, совсем скоро придется Ульяне расстаться с сыном, — вот уймутся дожди, подсохнет дорога, и повезет его Елисей в Алатырь…
Поздно вечером прибежал с улицы Ромка.
— Мам, я есть хочу.
— На вот, я тебе яичко сварила.
И в тот же вечер сказала сыну, что отец надумал отдать его в воспитательный дом.
— Где дом тот?
— В городе. Там, говорят, учить тебя будут, одевать-обувать… и кормить. Съешь яичко, а то придет отец, увидит — укорит… Меня укорит.
— А почему?
— Не любит он тебя. Ты сын другого, пасынком приходишься дяде Елисею.
Рома расколол яйцо, покатал его ладонью по столу, чтобы лучше снялась скорлупа. По всей избе пошел запах вареного яйца. Ульяна собрала скорлупу и вынесла курам во двор. Только успела войти в избу, сын спросил:
— Почему у меня родного тятьки нет?
— Есть. Роман Валдаев. На Полевом конце живет.
— Не любит меня?
— Бог ведает… Ищи, сынок, родню другую… новую.
— Когда соскучусь, мам, домой побывать отпустят?
— А ты сюда и не ходи. Я к тебе приезжать буду. Бог поможет — выйдешь в люди… Темно на дворе, сынок, иди-ка спать.
— Боязно в сенях, мам, темно там.
— Ничего не бойся: дверь отворенной будет.
Елисей вернулся поздно, повесил на стену ружье и сказал, что нынче разведрилось, по всем приметам, дождя долго не будет. А утром, отводя глаза, негромко проговорил:
— Собери его да попрощайся, а я пойду с Урваном полуштофик выпью. После, как приду, пообедаем и поедем. До тех пор и дорога-то просохнет.
Ульяна вытащила со дна своей коровьи новенькое фиолетовое поминание и попросила:
— Запиши сюда, ради бога, как зовут его и где родился. Заместо паспорта возьмет эту книжицу.
Елисей развел высохшие чернила, взял заржавевшую ручку и, кусая губы, исписал чистую сторону первого листка в поминании. Все до единой буквы, начертанные вкривь и вкось, расплылись и разбрелись, как пьяные. Хозяин вытер пот с низкого и широкого лба, встал и вышел.
Ульяна сунула в холщовый мешок Ромкину алую праздничную рубашонку, двое штанишек, пять пресных лепешек, шесть каленых яиц, на которых, будто веснушки, пестрели рыжие крапинки, положила спичечный коробок с солью. Немного подумав, уложила в ту же торбочку полотенце, моточек ниток и иголку.
Рядом с курами, которые копались в мусоре под сенями, залихватски запел петух, и Ромка проснулся.
— Я тебе, сынок, яишенку сварила.
— Разве праздник?
— Нынче в город поедешь.
Ульяна поставила на стол яичницу. Увидела на столе поминание и пробормотала:
— Ах, безголовая… книжечку-то забыла положить. — И повернулась к сыну. — Запомни, крепко запомни: звать тебя — Роман Романович Валдаев.
— Чай, Барякин?
— Нет, сынок, — Валдаев. Родное село — Алово, Зарецкой волости, Алатырского уезда, Симбирской губернии. Повтори.
Малыш старательно и без запинки повторил слова матери.
— А в этой книжечке все то же самое записано. — Ульяна сунула поминание в холщовую синюю торбочку. — Смотри, не потеряй… И ешь, ешь, путь у вас долгий.
И глядя на сына, Ульяна вспомнила свое детство: отца-лесника, его ласковый взгляд, кордон, на котором жили… Однажды отец, придя домой из обхода, принес медвежонка — махонького, славненького, смешного. Ей, Уле, сколько тогда было?.. Лет двенадцать… Слышат вечером под окном — кто-то мычит. Поглядели в окно — вай! — мать медвежонка под яркой луной утирает лапищей глаза, ровно человек плачет. Встанет на дыбы и хочет голову в окошко просунуть. За своим дитятей пришла. Жалко стало медведицу. Уля схватила медвежонка — отбойная девчонка была! — и вынесла за дверь. Медведица схватила его зубами за шерсть на спине и побежала в лес… А теперь и она, Ульяна, как та медведица, — будет приходить под окошко воспитательного дома…
Утерла передником слезы.
— Мам, ежели хочешь быть со мной, не отдавай в спасительный дом.
— Отец… отчим так хочет.
— Ладно. Я прибегать сюда буду. Только в избу не зайду. Я во дворе спрячусь!..
— Услышь меня, господи! — взмолилась Ульяна, крестясь на образа. — Не допусти… при живых родителях ребеночка осиротили. Ну, перед тобой я виновата: согрешила, ну, мальчонке-то за что маяться?
Вошел Елисей.
— Все прощаетесь? Долго…
Пообедав, он пошел запрягать лошадь.
