Далеко за Сурой, в лесной стороне, которая так и зовется — Глухая, стоит высокой стеной сосновый бор. Солнце с трудом пробивается через разлапистую хвою. Колышется под ногами белый мох, среди которого то тут, то там диковинные цветы. А когда приглядишься, окажется, что это не цветы, а грибы, которые называются сосновыми. На вид они как рыжики, только светлее; гребешок напоминает китайский развернутый бумажный цветок, будто расцвеченный радугой. Красота этого земного дара вошла в мордовские песни. На ощупь сосновые грибы словно каменные; такие ядреные, такие плотные, такие твердые, что собранные в кадушки ни под каким жомом не меняют своей формы. Суп с этими грибами кажется вкуснее мясного. Подержи посыпанный солью мокрый грибок на кончике пруточка над пылающим костром две-три минуты, получишь не забываемое по аромату и по вкусу лакомство. Но есть у них один-единственный недостаток: растут они только в дремучем бору-беломожнике, у прозрачной речки Карамалы. В этой речушке можно мыть грибы, стоя одной ногой на одном ее берегу, другой — на другом, как бы оседлав Карамалу.
Ни одного грибного лета не пропускают аловцы, чтобы не приехать сюда с пятью-шестью кадушками. Вот и теперь они прикатили на сорока подводах, остановились посреди большой поляны, распрягли лошадей, надели на них путы и пустили на зеленую отаву. Повесили на шею лукошки, перекрестились на восток и пошли по грибы.
— Палага!
— Веронка!
— Ау-у-у!
Ходили под соснами, как по залам с высокими колоннами, пока не умаялись.
Мыли грибы в быстрой Карамале. А вскоре на поляне заплясали костры. И Платон, проходя меж танцующими огнями, удивился, как много нынче понаехало мужиков, и большинство — увечные: тот руки, этот лишился глаза, у того вместо ноги деревянный чурбачок с ремнями.
Смеркалось. Точно недовольные, что их больше не кормят дровами, посапывали, засыпали костры. Укладывались спать и аловцы. Позвякивали колокольчиками да побрякивали путами лошади, хрупающие отаву. Верхом на ветке дикой яблони качался полный месяц.
— У-до-до![30] — однообразно повторял удод.
Из-под телеги выбрался Платон Нужаев и растолкал Романа Валдаева, который разбудил под телегой соседа, а тот — другого, и цепочкой, вслед за Платоном, потянулись мужики на соседнюю поляну.
Уселись в кружок на прохладную траву и заговорили о наболевшем: пора делить барскую землю. Царя нынче нет, все равны и свободны, а коли свободны, коли равны, землю тоже надо делить поровну. Иные возражали, мол, надо погодить до Учредительного собрания…
— Годи! — усмехнулся Платон.
— Власть, конечно, временная, так ведь хоть и временная, а власть. Зададут за самовольство такого перцу! Покрепче, чем в пятом годе.
Делились последними новостями, валом валящими со всех сторон: о том, что в начале октября крестьяне села Пятины и соседних татарских деревень Саранского уезда забрали у помещиц Деканской и Маковой земли, а в Перхляе, что в Инсарском уезде, вернувшиеся с фронта солдаты и крестьяне разгромили имение помещика Глебова; восстали села Лемдяй и Старое Акшино — там уничтожили имение помещицы Беликовой. А что творится в селах Протасове, Мокшалей, Монастырском, Гузынцы!.. Куда ни глянь, всюду полыхают зарницы отмщения.
Большинство было настроено решительно.
— Чего годить?
— Пора пришла.
— За что кровь проливали?..
Почти до рассвета не смолкали голоса на опушке.
Отец Иван возвращался из Алатыря. Нанять в городе извозчика было нелегко: они отнекивались один за другим, мол, времена нынче смутные, по дорогам шляется много недобрых людей, а ехать обратно придется ночью… В конце концов один все же решился, но с уговором, что заночует в Алове, в доме отца Ивана.
Едва выехали из Алатыря, кучер начал боязливо озираться.
— Чего волков днем бояться, — пробовал шутить отец Иван, хотя самого его глодал безотчетный страх.
И кучер рассказал недавнюю историю про своего приятеля, тоже извозчика. Была у того лихая тройка. В дождливый день ожидал он седоков возле вокзала. Подошли двое дюжих, в шинелях. О цене спорить не стали, хотя извозчик заломил прилично. Другие извозчики ему позавидовали: здорово подзаработал парень. На второй день нашли… Валяется в дорожной пыли — весь в кровище, в левой глазнице по самую ручку кинжал торчит.
— Дезертиров нынче везде — пруд-пруди. Солдаты с войны бегут. Злые, с ружьями… Какого солдата ни встреть — дезертир.
Отец Иван соглашался, что времена нынче — хуже придумать нельзя. А все потому, что свергли царя.
И еще отец Иван думал, что его дети — Евгения и Александр — тоже без царя в голове. Так и сяк выведывал у Жени, от кого ребенок, — но та не призналась. Грозил, укорял… Но что толку? В конце концов смирился. Дочь хворала и не могла ехать в Алово вместе с ним. Обещала вернуться, как только поправится, но сказала, что в отцовском доме не поселится, — устроится учительницей, а жить будет при школе, потому что дома ей все надоело, особенно посты, которые она не может терпеть с детства…
