А ведь как хорошо все начиналось! Сын попа из Атрати, закончил сельское училище, Зарецкую семинарию, потом — верх того, на что мог рассчитывать, — Московский университет, учительствовал в Симбирской гимназии, женился — по любви, а не по расчету, — на единственной дочери губернского секретаря, а вскоре сделался директором той же гимназии. Жена умерла от вторых родов, с того и началось полоса неудач, ошибок, срывов. Аника Северьянович запил, потерял место и классный чин. Опомнившись, ради маленького сына женился на первой попавшейся женщине, — кухарке, — и стал сельским учителем. Так очутился в Алове…
Аника Северьянович хотел сказать сыну что-нибудь приятное, но тут вошла жена:
— Ника, быстрей беги во двор — корова телится!
Пока теленка вносили в дом, устраивали подстилку, зарывали послед — стемнело. Серафима Карповна ходила по квартире радостная.
— Телочку резать не дам, — сказала она, — растить будем.
— Провоняет всю квартиру, — уныло возразил муж.
— Не велики баре — перетерпим.
— Кормить-то чем будешь?
— Брось пропивать половину жалованья — и хватит на корм скоту.
— Смотри, не разбогатей…
— С тобой-то? На том свете разве…
Разве переспоришь бабу? Всегда норовит клюнуть в больное место. Да так клюнет, что и возразить вроде нечего. Поэтому Ковров по обыкновению ушел в другую комнату и сел за стол проверять тетради. Но вскоре вошла дочурка, маленькая Людочка, со смехом протянула к отцу ручонки:
— На-а-а!
Девочка шлепнула ладошкой по глобусу, тот свалился на пол и разлетелся на четыре части. На шум прибежала мать.
— Зачем ты пустила ее сюда?
— Подумаешь, нельзя дочери к отцу зайти. А мне недосуг за ней смотреть, хлебы затеваю. А Вадька твой собак на улице гоняет. Наказать придеться. В угол, что ли, поставишь? Так он и напугался.
— По-другому накажу…
Поработав еще немного, Аника Северьянович услышал, как пришел с улицы сын и мачеха сказала ему со злорадством:
— Иди, отец тебе гостинчика припас…
Вооружившись длинной линейкой, Аника Северьянович принялся изо всей мочи хлестать ею по подушке, громко, чтобы слышала жена, приговаривая:
— На тебе, негодник, на! В другой раз будешь слушаться отца с матерью!
Сначала ничего не понимал Вадик, а когда понял, бросился к отцу. Уселись на диван и, плотно прижавшись друг к другу, долго сидели молча.
Настал день, на который Исай Лемдяйкин возлагал так много надежд. Подходила к концу обедня, когда он спрятался в закутке между забором и конюшней Валдаевых, но перепугал кур, и они так раскудахтались, — хоть беги. Не на шутку струхнул парень — боялся, кто-нибудь застанет его тут. Подумают, кур ворует. Наконец Луша все-таки вышла:
— Ну и шумный ты!.. Куры вон как тебя боятся. Иди, дома нет никого.
Исай сноровисто забрался на полати, пригрелся да и незаметно заснул. Не слышал, как собрались в избе кружковцы, как усаживались за стол. Каждый положил перед собой деньги. Банковал Федот Вардаев — раздал всем по карте. Одного из кружковцев послали во двор наблюдать за улицей, чтобы в случае опасности дал знать. Однако наблюдатель явился почти тотчас и сказал:
— Гордей Чувырин незнакомого ведет.
Волей-неволей пришлось начать игру «всерьез». Агей Вирясов «прикупил» карту, потом — вторую, а когда в избу вошли Гордей и Гурьян, нарочито громко проговорил с сожалением:
— Перебор… Последние деньги, мать твою в душу, вытянул из меня!
— Последняя у попа жена.
Лесник снял шапку и перекрестился на красный угол, а Гурьян обмел у двери валенки и прошел к столу:
— Здравствуйте, товарищи!
— Здорово, коль не шутишь! — первым ответил Роман, пристально и изумленно разглядывая вошедшего. «Вылитый племянник!.. Свят, свят! Да ведь он же в земле сырой!..» Но промолчал.
Банкомет, словно вовсе не интересуясь, кто пришел и зачем, спросил Павла Валдаева:
— Сколько ставишь?
— Копейку.
— Не хочешь больше выиграть?
— Плохая карта. Так и знал — перебор.
Гордей Чувырин поманил Романа в сени. О чем они там шептались, никто не слышал. Но Роман вошел бодрый — глаза горят. И снова уставился на Гурьяна. Да и другие, словно вмиг онемев, вцепились взглядами в его лицо.
— Гурьян Архипыч Менелин, — представил новичка Гордей Чувырин. — Родом из Алтышева. Мой односум. Свой человек. Прошу принять в компанию.
— Гурьян-то он Гурьян, да только не Менелин, хоть и бороду отрастил… На том свете ее тебе приклеили, добрый человек? — спросил вдруг Аристарх Якшамкин, не веря своим глазам.
— Да, я — Гурьян Менелин, и другой фамилии у меня нет. Можете глазеть на меня сколько влезет. Только скажу одно: нет у меня другой фамилии. Что касается меня, то не мало Гурьянов, похожих друг на друга. Как видно, и я напоминаю другого человека. Слыхал я про того Гурьяна… Только я не замерзал и, стало быть, не умирал. Живой я. Как хотите, так и думайте — потом все станет на свои места. Но вот что скажу: для вас я действительно свой. Мы с вами затеяли одно дело и должны довести его до конца, если хотим свободы и счастья людям, которые сеют хлеб и работают на заводах. — Гурьян заговорщицки подмигнул банкомету. — Картишки, конечно, хорошее дело, но и другим пора заняться…
