Рассказ Сергея Цветкова «Валенки» – это военная быль.В центре повествования – судьба русской женщины Анны Егоровны, переживающей суровые военные годы в оккупированной деревне Устье.В январе 1942 года в деревню приходят немцы, которые поселяются в доме главной героини. Один из них – молодой солдат с обмороженным лицом – напоминает ей сына Ваню, ушедшего на фронт.Автор показывает, как война ломает судьбы простых людей, но не может уничтожить человечность и способность к состраданию даже в самых тяжёлых обстоятельствах. Рассказ заставляет задуматься о цене войны и о том, как важно сохранять в себе человеческое начало даже в самые тёмные времена.
И теперь, когда все мы скорбим и печалимся, потому что все опечалены, будешь ли ты печалиться об одном сыне твоем?
Немцы пришли в Устье в первых числах января сорок второго. В бутырке Анны Егоровны поселились трое. Один из них – совсем молодой парень с худым, обмороженным лицом – показался Анне Егоровне сверстником Вани, осенью ушедшего на фронт.
Она перебралась жить в рассохшуюся баню, стоявшую на отлогом берегу реки, через дорогу. Взяла с собой только письмо Васи с фотографией, вложенной в конверт. Пока что это было единственное письмо от него. Он писал, что служит недалеко от Устья, в райцентре и, как только представится возможность, обязательно приедет повидаться. Анна Егоровна читала письмо сына ежедневно, порой по несколько раз, хотя оно давно было затвержено ею наизусть. Но ей было важно касаться пальцам этого тетрадного листа из серой бумаги в крупную клетку, который держала рука сына, выводить вместе с ней глазами каждую букву, физически ощущать нажим химического карандаша.
Хотела она взять с собой и белые с красивой кожаной оторочкой валенки – Васин подарок с первой зарплаты после окончания им ремесленного училища, да молодой немец, увидев, как она надевает их у порога, с восхищенно-сердитыми выкриками забрал их у нее. Пришлось надеть оставшиеся от мужа (он сгинул в финскую войну) старые ботинки, большие, тяжелые, из местами потрескавшейся, но все еще надежной кирзы.
На следующий день всех взрослых устьинцев погнали на работу – рыть окопы на пустоши Барбач, лежавшей на востоке за деревней, между рекой и лесом. Тиханыч, пьющий бессемейный мужик, уцелевший из-за своей астмы от осенних мобилизаций и назначенный теперь немцами старостой, определил Анну Егоровну в бригаду, посланную рубить лес для брустверов.
До делянки было километров семь. Немцы выделили для перевозки бревен грузовик, нашлись также две лошади из колхозной конюшни и сани.
В лесу было безветренно и тихо. Делянку занесло глубоким снегом, отметившим белыми холмиками пни и волнами легшим на поваленные деревья; кое-где необрубленные сучья приподнимали белую пелену. Глухая снежная стена высилась вокруг – казалось, снег забил все просветы между деревьями.
Но уже через час все изменилось – делянку изрыли следы человеческих ног и длинные борозды, оставленные бревнами, которые волокли к грузовику и саням, запахло горьким дымом костра, тишину раскололи звонкие звуки рубки. От первых ударов топоров на людей бесшумно падали мягкие, рассыпчатые горы, оставляя в воздухе искрящуюся снежную пыль; потом слышался сухой треск, ствол, качнувшись, падал в снег и на мгновение исчезал в клубах взвившегося белесого праха.
К концу дня, когда солнце мутно заалело за верхушками деревьев, Анна Егоровна поняла, что без валенок пропадет. Ботинки забились снегом, свалявшимся ледяными комками в складках портянок, которые она обмотала поверх шерстяных носков, ноги были мокры до колена. Она уже чувствовала сухой жар своей кожи на висках, скулах и легкую ломоту в теле. Работавшая рядом с ней баба, почуяв неладное, приложила ладонь к ее лбу и испуганно вскрикнула:
– Ой, бабы, да она вся пылает!
Анну Егоровну отвели к костру и отправили деревню с первыми гружеными санями.
Едва тронулись, повалил снег, стало быстро темнеть. Сидя в санях на бревнах, Анна Егоровна с трудом двигала закоченевшими пальцами ног в мокрых ботинках и, поправляя за поясом топор, все плотнее куталась в телогрейку – начинался озноб. В ней росла безотчетная тревога. В наплывающей со всех сторон мгле ей чудилось, что темные стены леса все теснее обступают дорогу и вот-вот какое-нибудь приземистое, корявое дерево выбежит, выпрыгнет из темноты на нее. Она с трудом стряхивала наваждение и переводила взгляд на спину старика Крутова, державшего поводья, – и тут же, несмотря на то, что Анна Егоровна знала его с малолетства, спина его начинала казаться ей зловещей и страшной.
При выезде из леса со стороны пустоши внезапно раздались выстрелы – сперва одиночные, потом к ним присоединились короткие очереди, наконец что-то ухнуло – раз, другой, третий… Мосластая пегая лошадь с впадинами в паху от старости и бескормицы прянула ушами и зафыркала. Натянув вожжи, старик остановил сани и прислушался.
– Никак наши, а, Егоровна?
Она не ответила, думая об одном, от чего замирало сердце: а что, если там, совсем рядом, Вася?..
Стрельба разгоралась. Крутов поерзал на бревнах и решительно заявил:
– Подождем, мало ли что.
Анна Егоровна опять промолчала. Конечно, он там. Зайдет в дом, а ее нету.
Старик, кряхтя, начал сворачивать цигарку. Покурил, глубоко вдыхая едкий дым. Потом долго сидел, тяжело вздыхая и бормоча: «Подождем, Егоровна, ничего, подождем…» Сворачивал новую цигарку. Курил…
…А ее нету.
Снег кончился. Мороз завернул еще крепче.