— Мы только один разок, — засмеялся Федоренко, — ведь я ее давно не видел, *—- и опять поцеловал меня.
—Ай в самом деле целуются! — рассмеялся Свешников.
— А что с ними сделаешь: жених и невеста, — буркнул комиссар,
— Настоящие жених и невеста?
—У нас всё настоящее: и война, и любовь,—сказал Александр Васильевич. — Вот только удачи нам пока нет.
Наступил рассвет, занялся новый день, а ни артподготовки, ни сигналов всё не было. Полк и сводный батальон Федоренко должны были наступать во взаимодействии с соседями. Ждали приказа из дивизии. Немец уже не бесчинствовал так, как ночью. Огонь стал заметно слабее.
Прячась за стволами толстых сосен, мы с Иваном Свешниковым глядели на Воробьево. Красивая деревня — вся в садах. Солнце всем одинаково светит: золотит верхушки воробьевских берез, веселыми зайчишками скачет по запорошенной траве перед немецкими позициями..,
Иван напрямик сказал комиссару:
-Я не сведущ ни в стратегии, ни в тактике, но я понимаю, что брать Воробьево в лоб — авантюра.
— Ну, положим, не совсем в лоб, — возразил комиссар. — Мы несколько правее деревни. А потом, молодой человек, мы солдаты, и не привыкли обсуждать приказы. Бефель ист бефель! Так, кажется, по-немецки. Верно, Чижик?
— Да, приказ есть приказ. Но я согласна с представителем прессы. Воробьево наверняка можно обойти. Ведь должно же быть у немцев где-то слабое звено, это ведь не настоящая оборона, а только промежуточный рубеж.
— Браво, товарищ Чижик! — засмеялся Свешников, а комиссар насмешливо улыбнулся:
— А не порекомендовать ли тебя на должность начальника штаба, ну хотя бы дивизии?
У корреспондента были серые глаза и симпатичное чисто русское лицо. Он откинул со лба прядь выгоревших на солнце волос и, улыбаясь, сказал:
Зря я не взял с собою фотоаппарат, а то бы обязательно тебя сфотографировал вместе с твоим геройским женихом.
Ничего. Вы нас снимете на свадьбе. Мы вас пригласим.
— И скоро свадьба?
— Первого сентября. Мы так решили.
— Ну раз решили — значит, будет! Я обязательно приеду.
После десяти часов утра Александр Васильевич утратил свое всегдашнее спокойствие, с досадой сказал:
— Ведь это же безобразие: вторые сутки держать людей под огнем без дела! Подобное ожидание изматывает силы хуже боя!
Подождав еще час, он собрался на КП — надо было выяснить обстановку. Пригласил с собою газетчика.
— Умоемся, позавтракаем заодно, — потом будет не до этого.
Но Свешников решительно отказался.
— Атаку боитесь прозевать? - спросила я его. Он засмеялся:
— Вот именно! Да и с бойцами мне надо поговорить.
Ладно. Я вам принесу каши, — пообещала я, — Ложка-то есть?
Нету ложки...
Я покачала головой. Вроде бы и парень подходящий: веселый и не трус, а ложки не имеет, как не настоящий воин.
Иван Свешников словно угадал мои мысли,
Была ложка, да потерял.
Ладно, я принесу.
Было солнечно и снова очень тепло. Александр Васильевич хмуро поглядел на небо. Я поняла, о чем он думает: конечно, анафемские «юнкерсы» не замедлят явиться— только их и не хватало на нашу голову!..
Нас догнал Федоренко. Он был уже без фуфайки и без каски. Глаза ясные, как будто бы и не было бессонных ночей.
Не уходи, — сказал он, — сейчас принесут завтрак, у меня и дождешься комиссара, ведь он скоро вернется.
Я не могу остаться...
Он посмотрел на меня с укоризной:
Но ведь комиссар не один, с ним ординарец.
Всё равно не могу, а вдруг ранят по дороге Александра Васильевича...
Федоренко вздохнул, с тоской сказал:
Зачем только ты перевелась в полк? Я не имею ни минуты спокойной. У меня плохое предчувствие.
Ну что ты? Я же скоро вернусь! Ничего со мною не случится. — Я встала на цыпочки и, сняв с головы Федоренко пилотку, погладила его мягкие густые волосы, чуть кудреватые на висках. Он поймал мою руку и поцеловал.
Чижик, не отставай! — крикнул комиссар, и я побежала.
Оглянулась раз и два, и еще раз: он стоял на самой опушке и махал мне пилоткой.
Пока комиссар с помощью Петьки приводил себя в порядок, я сбегала на кухню. Она спряталась в густом орешнике, недалеко от КП. Василий Иванович обрадовался, заулыбался:
— Жива, божья коровка?
Я умылась, причесалась и получила кашу с консервами сразу в три котелка: в один для нас с Петькой, в другой Лазарю с газетчиком и отдельно комиссару. '
Брезгливый Александр Васильевич не захотел есть в немецком блиндаже.
— Там такие миазмы, что лишишься аппетита дня на три, — сказал он, и я поставила котелки на подбитый немецкий танк.
Мы с Петькой не могли пожаловаться на отсутствие аппетита и ели наперегонки. Холодные консервы глотали, не разжевывая.
Как лягушки — сами скачут! — сказала я с набитым ртом.
Чижик, я тебе язык оторву! Ты же за столом! — рассердился комиссар.
А это, Александр Васильевич, и не стол вовсе, а танк! — оправдалась я.
От речки прилетела шальная пуля, тюкнулась о комиссаров котелок и опрокинула его.
Поесть, собака, спокойно не даст, — беззлобно выругался Александр Васильевич. Мне стало смешно.
Ах, проклятый фриц! Не по правилам воюет: чуть самого комиссара полка не оставил без завтрака!
