Я подлезла под плащ-палатку и долго стреляла в темноту. При вспышке ракет вражеская узкая голая роща «аппендицит» казалась совсем рядом, и было видно, как мои пули взрывают снежную опушку на бруствере вражеских окопов,
Прощаясь, сержант Непочатов просто сказал: — Вы за нас будьте спокойны. В случае чего, мы отсюда ни шагу.
Из «Прометея» мы с Ухватовым выбирались молча. Петляли в темноте по причудливой тропинке, то и дело ложились в снег, пережидая очередной минометный налет. До последней, самой левой огневой точки, добрались благополучно. Я накануне мельком уже видела отделение сержанта Лукина. Командир мне не понравился. Вялый, равнодушный, точно ему не двадцать лет, а все сорок с гаком. Ротный про него метко сказал: «Соборовался парень и причастился. Помирать собрался».
Сержант Лукин спал в дзоте сном праведника. Храпел так, что слышно было на улице. Командир роты возмутился:
— Во дает дрозда! Хоть ты ему кол на голове теши, всё равно задрыхнет, как медведь в берлоге.
В дзоте темно, хоть глаз выколи, и холодно, как на улице.
— Кто тут есть живой? — закричал Ухватов с порога. Вместо ответа кто-то поджег шнур трофейного кабеля, подвешенного к потолку. Дым пополз по помещению, перекручиваясь черной спиралью. Я трижды чихнула и только потом огляделась.
Сержант спал на нижних нарах. На верхних в унисон командиру храпели еще двое. Пожилой узбек с длинными висячими усами, сунув большой нос в кисет, шумно нюхал махорку. Другой узбек, гораздо моложе, насмешливо наблюдал за своим земляком.
— Уртак, чирок бар?'[Товарищ, лампа есть? (узб.)] — спросила я пожилого. Он не торопясь завязал кисет, аппетитно чихнул и только потом отрицательно покачал головой. Я опять спросила по-узбекски:
— Что пишет жена?
Он нахмурился и отвернулся. Молодой засмеялся и три раза произнес слово «талок!» [расторжение брака (узб.).] Поняла: разведенный. Получилось не совсем ладно.
Как зовут? — спросила молодого.
Керим Хаматноров, — с улыбкой ответил он и кивнул на пожилого: — Дусмат Раджибаев.
Хоп, — сказала я. — Якши.[ Ладно, хорошо (узб.)]
Ухватов вдруг засмеялся:
Никак ты узбечка?
«Бестактный дурак!» — чуть не сказала я вслух.
Ничего, дохтур, ничего! — ответил за Раджибаева его земляк.
Я не доктор. Я командир. Аксакал,[ Начальник. Здесь в смысле: командир (узб).] — кивнула на пулемет.
Земляки растерянно переглянулись, в один голос воскликнули:
— Товба![ Восклицание, означающее удивление (узб.).]
На этом наша дружеская беседа прервалась. Ротный разбудил Лукина и стал его отчитывать. Сержант не оправдывался. Крутил спросонья круглой стриженой головой. Ноздри курносого носа закоптели.
Ведь до чего ленивый!—возмущался командир роты. — Морозит солдат, как тараканов. Я тебе дров должен припасти?
Бьет немец прямой наводкой, как только затопим,— лениво возражал Лукин.
— Не болтай не дело! «Бьет!» — передразнил его ротный. — А где он не бьет? В боевом охранении и то топят. А вот скажи, что лень раньше тебя родилась, так это не секрет. И какое ты имеешь право ночью дрыхнуть? Был такой приказ, чтобы спать по ночам, я тебя спрашиваю? Того и гляди, проберется немецкая разведка и заберет, как сонного тетерю. Передаю тебе его со всеми потрохами, — повернулся Ухватов ко мне. — Хоть с квасом его съешь, хоть так сжуй — мне всё едино. А я об него мозоль на языке набил — никакого проку!
В дзот заглянул возвращавшийся из боевого охранения замкомбата Соколов. Он спросил:
Как дела?
Нормально, — ответили мы с Ухватовым в один голос. Ну и правильно. Нечего сор из избы выносить. Надо самим наводить порядок.
Соколов позвал нас:
— Аида домой!
Ухватов ушел, а я осталась у Лукина. Надо было начинать неприятный разговор, а с чего? Прочитать нотацию? Но это уже сделал командир роты, и в довольно сильных выражениях. Поможет ли?
Неужели нельзя соорудить коптилку? — кивнула я на немилосердно чадящий кабель.
Так ведь горючего нет, — тихо возразил Лукин. — Что жечь-то?
— Другие жгут щелочь.
— Разве ее напасешься?
— Щелочи идет очень мало.
И опять мы молчим. Я смотрю на Лукина, а он на пулемет. Очень тихо, как бы про себя, я сказала:
— Бедные солдаты. Ведь, наверное, чертовски скучно с таким командиром. День и ночь — сутки прочь. А сутки кажутся длинными-длинными...
Лукин заерзал на нарах. Вот жаль, не видно в потемч ках, покраснел или нет, А я опять:
— Мать-то, наверное, и сегодня, ложась спать, всплакнула: «Сыночек Родину защищает...» Защищает!.. Как же! Спит в холоде да в темноте — только и проку.
И вдруг решение пришло само собой. Я поднялась с нар и, направляясь к двери, как бы между прочим обронила:
На днях переселяюсь сюда. И спячке вашей конец.
К нам на жительство? — удивился Лукин,
А что ж здесь такого?
— Да я только так. Неудобно вам у нас будет,
— Об удобствах будем думать после войны.
В траншее Лукин шумно вздохнул за моей спиной:
Скорей бы в наступление, что ли...
Это с таким-то настроением в бой? Да я вас накануне наступления в хозвзвод отчислю! Понятно? Стрелкочвая карточка где?
— Ребята раскурили, наверное..,
— Чтобы завтра была новая.
Да я рисовать-то не горазд. Лейтенант Богдановских всегда сами...
