До Воронова добрый десяток километров. Кто же отпустит меня с обороны? Но банщику до этого нет никакого дела.
Впустите меня одну хоть на десять минут, — попыталась я уговорить его.
За десять минут знаешь сколько воды утечет? Рожки-то у меня не перекрываются! Где ж этак-то я воды горячей напасусь, а у меня план! Да и бьеть немец...
«Бьеть!» — передразнила я и осталась без бани. Зато солдаты мои вымылись. Делать у бани больше было нечего, и я отправилась домой, злая, как мегера.
На узенькой тропинке, петляющей из хозвзвода к переднему краю, столкнулась лицом к лицу с Варей.
— С легким паром, взводный! — крикнула мне Варя с высоты своего великолепного роста.
Я ничего не ответила, и девушка загородила мне дорогу.
— Никак не помылись? — прищурила Варя свои лучистые глаза.
— Нет, не помылась.
- Досада? — Варя окала, как волжанка.
Да еще какая!
Есть о чем горевать. Вот сейчас узнаю у Паши, когда она будет для комбата баню топить, так после него вволю помоемся. А это разве баня? У нас в Сибири рассказать, бабы животы надорвут...
Уже на другой день к вечеру мы с Варей мылись в комбатовской бане. Варя так раскалила каменку, что я чувствовала себя, как в камере пыток: глотала открытым ртом сухой горячий воздух и не могла перевести дух. А где-то рядом, невидимая за знойным туманом, как большая белая рыбина, с наслаждением плескалась Варя:
— Ах, жалко веничка нет!
Веничка тебе в таком аду!
Когда Варя одевалась, я вдруг увидела на ее пояснице и спине толстые безобразные рубцы.
— Что это у тебя?
Она спокойно ответила:
— Батина наука. Уму-разуму ременной треххвосткой учил!
Какой ужас! Бедная девушка...
У Вари крепкие руки и ноги и высокая грудь. И только живот несколько великоват для девушки. Перехватив мой критический взгляд, Варя улыбнулась:
— На пятом месяце...
Потом вдруг горестно сказала:
— Ох как вы на меня поглядели! Даже сердце замерло... Вот и в тылу будут так-то. Скажут: фронтовая... А он у меня был первым и последним... — Варя, полуодетая, опустилась на холодный пол и закрыла лицо руками. Плакала. Еле-еле я от нее добилась, что «он» — это погибший лейтенант Богдановских,
В тот же вечер, плача, Варя поведала мне горестную историю своей любви. Дивизия формировалась в том городе, где жила и работала Варя. Тут она и познакомилась с молодым лейтенантом Богдановских — выпускником Омского пехотного училища. По словам Вари, ее избранник был совсем необыкновенный парень: красавец, умница и добряк. Они не успели оформить свои отношения — дивизия двинулась на фронт. А на фронте тоже было всё некогда, да и загса ближе чем за сто километров от передовой нет. Филипп всё собирался рапорт подать, да так и не собрался — погиб.
— Разве мы знали, что так будет? — плакала Варя, уткнувшись лицом в мои колени. — Мы ж думали вместе сто лет прожить. Да и то было бы мало... Любили.
Наплакавшись вволю, Варя вдруг попросила:
Солдат не обижайте. Они же как дети... Филипп их любил...
Ну что ты, Варенька, зачем же я буду их обижать? — Я поцеловала Варю в мокрую прохладную щеку.
Мое новоселье совпало с праздником. Как раз в этот день Информбюро сообщило об окончательной ликвидации сталинградской группировки. Огромные трофеи, тысячи пленных и сам фельдмаршал фон Паулюс!
По такому случаю Рогов нам пожертвовал целый ящик цветных ракет, и ночью мы устроили иллюминацию. Палили без разбора — красными, зелеными, синими и опять зелеными. Пример заразителен, вскоре разноцветными огнями запылал весь передний край. Но всех перещеголял «Прометей» — там лупили сразу из нескольких ракетниц и умышленно подбирали цвета: две зеленые, в середине красная, синяя, красная, опять синяя. Очень был красив этот «прометеев огонь»!
Самое удивительное то, что фрицы в эту ночь молчали: ни одного выстрела, ни единой ракеты! Как вымерли немецкие позиции, и даже дежурные собаки-минометы не тявкали.
Смешливый Гурулев предположил:
— А что если фрицы с горя всей кодлой повесились?
Смех смехом, но наша победа под Сталинградом наверняка не способствовала поднятию вражеского боевого Духа.
Рогов спросил меня по телефону:
— Как думаете, кривому фюреру идет черный креп на рукав мундира? — И хрипло засмеялся.
Славный он, этот бывший учитель Рогов! Мне иногда очень хочется назвать его просто по имени-отчеству — так не идет ему военная форма. У Рогова с горлом всё хуже, ларингит перешел в хронический, и печень у него побаливает. Но в госпиталь старший лейтенант не собирается. Я сказала ему:
— Вы хрипите, как фагот. Как же будете преподавать без голоса?
Евгений Петрович ответил:
— Если доживу до светлого дня победы, согласен молчать до самой смерти. А профессия, что ж профессия? Профессий есть не перечесть. — Я услышала, как он тяжело вздохнул. — Всё было. И школа, и дом. Было да сплыло, не вернешь...
