— Ты забыл? Да? Не приближайся ко мне, папочка! Это была последняя моя просьба. — Евгений обнимает спасённого друга, и они устремляются к двери.
Профессору Дятловскому ничего не остаётся, как затянуть доспехи смирения и продолжить дело, начатое задиристым сыном Верника.
— Товарищ Дадыко, покиньте здание нашего института. Очередная докладная в президиум о ваших проделках не сослужит вам хорошую службу.
Николай Николаевич голос не повышает, не хватает сил, а смутьян улыбается и расправляет плечи.
— Позор! — каркает он. — Вандэя! Реакционное руководство опять наступает на горло гласности! Товарищи! На ваших глазах творится произвол! Утром в буфете бюрократы между собой поделили заказы с копчёной колбасой и зелёным горошком, а сейчас травят борцов за свободу! Призываю вас выразить свой протест на митинге Народного фронта! Следуем за мной! — Предводитель восстания выбрасывает вверх плоскость ладони и кричит: — Живе Беларусь!
На дальнем подоконнике, в улье шершней, лапка оппозиции сменила листок протокола на бело-чырвоны сцяг, и все обитатели улья уже вторят вождю: «Живе Беларусь, живе Беларусь…» Зал затаился, а президиум уже опять всполошился. Самый пожилой из восседавших на троне, почти старик, переполняясь гневом от вида фашистской тряпки, подскакивает к краю сцены и опрокидывает на революционера Дадыко полный графин воды и содержимое цветочника со словами:
— Фашистская мразь! Белорусы святой кровью эту землю полили, а ты — гнида, полицай! Опять эту заразу выпустил! Дадыко! Подонок! — Седые волосы смельчака встают дыбом, глаза белеют, ещё минута — и пустой графин разбился бы на голове лидера белорусской оппозиции, но ситуацию спасает самый бюрократичный из президиума заседания — учёный секретарь НИИ прикладной физики, человек ещё молодой, высокий, лысый, холёный, с блестящими лукавыми глазками. Сегодня он, как представитель элиты, отхватил с чёрного хода буфета два, а то и три пакета с колбасой и банками горошка, поэтому, страшась огласки, сохранял на лице холодный нейтралитет до самой кульминации. Перед полётом цветочника на голову оппозиционера, учёный секретарь хватает за руку разъярённого патриота, встряхивает и с почтением усаживает прямо на сцену, перепоручив его заботам активисток первого ряда.
С другой стороны сцены, хватаясь за сердце, наслаждается холодком валидола поверженный председатель собрания, а докладчик, покрываясь потом, измеряет его пульс. Люди, опасаясь проморгать насиженные места, зал не покидают — а вдруг продолжение? Они заполняют пространство взволнованным гулом и одиночными репликами возмущения во все представленные стороны. Даже уважаемый докладчик, репутация у которого была безупречней репутаций всех известных физиков, получает в свой адрес несколько уколов и тирад.
Те, кто подпирал стены, не растерялись: сохраняя молчание, они резво перебегают и втискиваются в редеющие места тесного партера.
Умытый оппозиционер наконец встаёт, задыхаясь, как проданный из бочки карп. Мокрая рубашка условной свежести покрывает пузырями белое комиссарское тело, жаждущее европейского суверенитета и оваций на митинге. Его пышные седые усы превратились в проволочные тараканьи усики и обвисли, а волосы прилипли к голове. От такого зрелища учёный секретарь, одетый с иголочки и окутанный облаком дорогого парфюма, скривил лицо. Институтский щёголь брезгливо встряхивает облитого предводителя за рукав и на весь зал произносит:
— Дадыко, убирайся. Сейчас же заявление по собственному! В приёмную! Иначе пойдёшь по статье за прогул. Вон, вон! Весь народ перебаламутил, не стыдно? Ты же учёным был! Эх!
И Дадыко вдруг, онемев, покорно выходит из зала, вздрагивая, как от холодного душа. Следом за ним тянется раскалённая цепочка соратников из отдалённого улья и с задних рядов аудитории. Передовики гласности сбиваются в стайку и обзывают своих коллег «агрессивно-послушным» большинством. Ответные возмущения из зала они глушат куплетами повстанцев — новые слова по старым нотам «Интернационала».
Музыкальные паузы революционеры заполняют лозунгами: «Долой!.. Разрушим!.. Свободу!..» Народ притих. Всем кажется, что ожили призраки Великой Октябрьской, которую в школе и вузах изучали вдоль и поперёк. Не хватало только залпа «Авроры», но Степанько запустил над головами знамя торжествующей демократии и водит его под потолком, как воздушного змея, на худом длинном древке.
Учёный секретарь, и тут не растерявшись, хлопает по столу и рявкает:
— Все уволены! Всех последователей прогульщика и хулигана Дадыко сегодня же увольняю по статье. Одновременно отправляем двумя коллективами институтов заявления в милицию и президиум академии.
Децибелы представителя администрации укрощают боевой дух оппозиции. Змейка в нерешительности останавливается у входа, а по залу пробегает одобрительный гул. Учёный секретарь опрокидывает в себя стакан не пролитой на Дадыко воды и продолжает командование:
