— Да не мало. Пятьдесят тысяч американских рублей на подставную фирму перевёл, оттуда — в Германию… И ты, друг, не знаешь об этом?
— Ну и что! Перевёл. Откуда ты всё знаешь?
— Я? Я тебе сказала — ради тебя всё, ты — моё всё. — Страданье вырывается наружу из нераскрытых лёгких униженной женщины. — Ты ведь не знал, признайся. Тоже мне — друг.
— Ну, и?..
— В Германию укатил, это достоверно. — Защитница справедливости умалчивает, где раздобыла секретные сведения. — Я чувствую — помчался за новой машиной, уверена, помянешь моё слово. На джипе вернётся. Снежанку свою хочет с шиком в ЗАГС повезти. Весь он в этом. Шик ему нужен. Будь он проклят.
— Быть не может, — теряется Санька, начиная казаться ещё ниже своего роста, и опять опускается в кресло.
— Может. Проверь на работе, я тебе реквизиты напишу.
— Валерка? Такими бабками швыряется? И нам ни слова? Ни мне, ни руководству?
— Да, так выходит. Ты — очень верный человек, порядочный, благородный, а Валерка вот как тебе платит. Так что не жалей его, папку возьми, на то же место, да и не парься, ничего с этим барином не случится, подвинется только с чужого места.
Санька съёживается: мокрая от пота рубаха, прилипнув к спине, остывает. А в голове, и того хуже, застряла только одна мысль: чтобы влезть под бабий каблук, необязательно ставить штамп в паспорте.
Вот и майская Радуница. Оживились торговцы прекрасным: погребальной флористикой на основе синтетических материалов. Народ хлынул на кладбища. Желающих глотают рейсовые автобусы и, переполняясь, тянутся к местам вечного покоя. Запоздавший Ярила ещё не согрел землю, но посетителей могил это не смущает: вдоль оградок они расстилают пёстрые одеяла и сервируют их блюдами и напитками, даже десертами. Ярила поглядывает на примогильные скатерти-самобранки и веселится: надо же — званный ужин у покойников!
Бог ярости правит миром по справедливости. Сегодня, восходя на небо, пробираясь сквозь драконий хребет леса, он высмотрел стройную белокожую женщину, которая шагала по песчаной дороге к старому погосту, и почуял холод её сердца. Непорядок среди подданных. Ярила тряхнул разгорячённой гривой и разрумянил её щёки. В ответ на царскую милость женщина сорвала косынку и подставила солнцу свои волосы, сияющие в его лучах платиной. Бог обомлел от красоты женщины. А сердце-то её согрелось ли?
Женщина останавливается и промакивает своим платком слёзы. Ярила в ярости — она не знает, что идёт не к мёртвым, но живым? К отцу, знаменитому профессору физики Николаю Николаевичу Дятловскому, и мамочке, Екатерине Аркадьевне. Десять лет как…
Ярила открывает её мысли, подсыпая блёстки в падающие лучи.
«…Лежу на твоей груди и слышу стук больного сердца, твоего сердца, папа. Расскажи мне о чёрных дырах, как всегда, что-нибудь новое. О большом взрыве, или о Бермудском треугольнике… Мама, обними, посмотри в глаза. Ты видишь, как мне плохо? Я не могу больше держать себя в руках и себя же уговаривать. Не помогает. Он опять обманул: не приехал и не позвонил. Ни вчера, ни сегодня, завтра тоже не позвонит. Добралась я на автобусе, как все смертные. Привыкаю… До последней минуты его ждала, в автобусе аж лбом к окошку приросла. И знаешь, мама, понимаю — не придёт, и себе же не верю. Телефон его не отвечает третий день, а я жду. Правда, ты думала, всё сложится по-другому? Напрасно. Чем я лучше остальных? Типичная история одинокой женщины и женатого мужчины. Мамочка, если бы ты знала…»
Из кустов на обочину то и дело стайками вылетают дружные пичужки. Они щебечут до треска в воздухе и гонят прочь одинокую путницу, чтобы скрипом ведра из жести она не сорвала симфонию весны. Крохотным певуньям дела нет, что у нарушительницы есть известное в научных кругах имя — Валерия Дятловская, и всё благодаря отцу, лауреату советских премий и автору многих книг. Божьим тварям до того ли, что профессор Дятловский бывал на Кубе и обнимался с Фиделем Кастро, что он же братался с космонавтами?
После отставки Дятловского забыли. Мгновенно. Даже верные соратники. Есть ли кому-нибудь дело до старика — пусть он и профессор, и бывший замдиректора, — если свирепствует перестройка? Да и родная академия разваливается так же, как родная страна. Кому придёт в голову читать профессорские монографии, когда печатают столько жёлтых газет и — о! — открывается «Макдональдс»? А Николай Николаевич здесь, на краю соснового леса, в сотне километров от «Макдональдса», в своём дачном доме, который он купил на тающие советские деньги, боролся с новым видением и новым мышлением. Боролся так: в красные газеты писал статьи и украдкой от жены курил, а спустя два года его изношенное сердце остановилось.
