Его дочь гнётся в три погибели, как узник концлагеря, когда вспоминает тот звонок и плачущий голос соседки по даче тёти Иры. Звонок был страшнее самой смерти. В ушах стучал пульс громче барабана. Вина перед отцом обвивала горло змеёй: почему она, единственная дочь, не бросила дом, работу и… не примчалась к родителям. Ведь сердце тянуло в деревню, к маме и папе. Тогда бы он говорил с дочкой, а не с её портретом, тогда бы он не ушёл, тогда бы он жил до сих пор и мама бы не ушла вослед.
Леру пробрал нервный озноб, а Ярила вскипел и затеял магнитную бурю — нельзя думать о смерти, когда под каждым пролитым им лучом поднимается жизнь. Но великому богу путница не покорилась. Хлюпая носом, она стала колоть себя прошлым: «Ну почему, почему не пошла на физфак, как хотел отец? Почему противилась его воле? Слава богу, Алька продолжил династию. Он так похож на своего деда».
В шестнадцать она стряхнула родительскую опеку, как змея отжившую кожу, и подала документы в радиотехнический институт, просто так, только бы не на физфак. Но одноклассники так и не позвали профессорскую дочку на посиделки с гитарой и вином, а вот отец сутулился и выкуривал по пачке в день. Спустя семестр он смирился — дочь получила грамоту от ректората за первое место на олимпиаде по высшей математике. Грамоту повесили в гостиной над проигрывателем. С тех пор мир формул и математических моделей стал для его дочери океаном, а она в нём русалкой, и идея искусственного интеллекта захватила Леру на всю жизнь.
Правда, мечту пришлось отложить на потом, а потом — навсегда. Так пожелал её однокурсник и законный муж Слава Кисель. К работе молодые супруги приступили в институте физики, в академии, под крылом отца невесты. Спокойно и надёжно. Никаких Леркиных воздушных замков вокруг института кибернетики. Дочь профессора определили в информационно-расчётный центр, к программистам, на нулевой этаж, а зятя — повыше и поближе к руководству, прямо в горнило науки. До брака с профессорской дочкой никто не подозревал, что из сельского паренька на первом же году трудовой деятельности получится заместитель заведующего лабораторией прикладной механики и кандидат наук на втором. Но Слава обгонял упущенное время. Он был на пять лет старше однокурсников и знал, как тяжело работать руками, особенно если они растут не из положенного места.
Это последнее обстоятельство выводило тёщу из себя. Она сжималась в комок, когда Николай Николаевич ремонтировал что-нибудь в комнате дочери — чаще всего кровать. Она смыкала руки на груди и ходила по кухне, когда её муж допоздна сидел над диссертацией зятя, а тот с успехом доламывал отремонтированную кровать. «Батюшки светы», — не уставала повторять Катерина Аркадьевна, гуляя с внуком, в то время как Слава купался в пене «Бадузана», оставляя лужи на кафельном полу профессорской ванной.
Семейный кризис нарастал: отец семейства всё чаще глядел исподлобья, мать растирала покрасневшие веки, а Лера кричала в ответ на каждое родительское замечание, и только молодой зять, увлечённый карьерой, сохранял спокойствие и аппетит. Проблема решилась сама собой, когда родители купили загородный дом и свободное время теперь проводили в тихой деревне, на краю земли. Внуку Альке в то время исполнилось два года. Ровно столько же бабушка и дедушка сходили с ума от счастья, а терем из соснового бруса в два этажа на поляне с берёзами, сливами и старыми яблонями стал местом оздоровления нового ребёнка Дятловских. Здесь же, в сосновом тереме, на краю земли, где линия горизонта мохнатыми верхушками подпирает небо, у Лериной мамы родился план избавления от родства с зятем. Масштабы операции оценить никто не мог — тёща действовала тайно, из подполья.
План начал претворяться в жизнь в первый же день новоселья, когда Катерина Аркадьевна подружилась с соседом по даче.
Дело было так.
Чета Дятловских озиралась по сторонам во дворе не обжитого ещё загородного дома. Куча тюков, ящики с посудой и кастрюлями, два огромных половика лежали у крыльца, а новые хозяева не представляли, как до захода солнца навести хотя бы приблизительный порядок. Катерина Аркадьевна хватала за руки мужа, чтобы он не поднимал тяжести, — муж повышал голос и отступал. Когда же хозяйка сама потянула на террасу ковёр, свёрнутый в двухметровую колонну, её муж встал на пути, грозя слечь с инфарктом.
При слове «инфаркт» Катерина Аркадьевна заплакала и села на столбик ковра. Перед глазами одна за другой замелькали сцены из жизни кардиологии: Коленька на капельнице, Коленька в реанимобиле… «А этот боров, зять, опять не помогает, только жрать горазд. Как холодно… И буря как будто начинается», — сетовала Катерина Аркадьевна.
Как шаман в бубен, ударил ветер в пустые окна терема, закружил по двору, бусинами покатились к ногам мелкие камешки. Супруги обнялись, укрывая друг друга от облака пыли, роем колючих ос налетевшего прямо из глубины песчаной реки, единственной дороги на селе. Они зажмурились и…
— Бог в помощь, соседи. Знакомиться будем? — в одно мгновение вдруг укротил бурю чей-то мужской голос.
