– Как могу, так молюсь! – вздохнул Хебда и, высовывая из рваного рукава дисциплину, показал её клирику. – И молюсь, и бью себя до крови. Вы думаете, что больно? Где там… точно кто ласкает. Такая у меня собачья натура, и уже с ней сдохну.
– Не подыхай, а старайся умереть по-христиански, – ответил Кумкодеш.
– Умереть – это ничто, отец, умереть я сумею, но жить – это искусство! Дьяволы ходят около меня! Сколько я их вижу! На улице, в углах, в домах, на деревьях. Один на трубе сидит, как на коне, другой на кочерге ездит, иной воеводу под руку ведёт…
Он вдруг замолчал, потому что Кумкодеш при упоминании дьявола начал прощаться. Тот тащился, однако, за ним прямо к воротам епископского дома.
– Отец, – сказал он, когда к нему приблизились, – у меня к вам просьбочка!
Клирик повернулся.
– Милостыню раздали, рванья у нас уже нет! – ответил он.
– Ничего я не хочу! – воскликнул Хебда, целуя край его облачения. – Только, чтобы святому епископу поведали, что безумный Хебда видит пана нашего постоянно нагим и меч над его головой.
Кумкодеш махнул рукой и вошёл на двор, захлопнув за собой дверь. Хебда постоял минуту, ударил себя сильно кулаком в грудь и, задумчивый, остался на морозе на улице. Через какое-то время княжеский кортеж ехал назад в замок на вечернее застолье, которое устроили после целого дня поста. Стоявший вдалеке Хебда увидел его, крикнул и обеими ладонями закрыл глаза, точно не мог вынести этого зрелища.
А спокойный Лешек ехал за челядью, которая несла факелы, двор его весело разговаривал, обрадованный костёльными песнями. Затем отворились и ворота дворца, из которых выехал в замок епископ Иво, потому что там его ждали на ужин.
В городе, который в этот день светился всеми окнами, точно все люди в нём, дожидаясь полуночи, спать не ложились, послышался топот, несколько всадников стремительно спешило в замок. У одного из них голова была перевязана белым платком, а рука была обёрнута тряпками, на его товарищах видны были раны и помятые доспехи.
Хебда поглядел, когда они проехали, и снова закрыл глаза.
Они исчезли в замковых воротах.
Лешек уже был в своём дворце, а епископ стоял в предсенях, когда тут же появилась кучка всадников. Иво поглядел на них и из его груди вырвался стон. Не нужно было даже спрашивать о новости, какую привезли.
– Бено! Ты ли это! – отозвался встревоженный епископ, обращаясь к немолодому человеку с перевязанной головой и рукой.
Люди помогали ему слезть с коня; он застонал за весь ответ. Потом притащился к епископу и начал целовать его руки.
– Бено! На тебя разбойники напали в дороге? Что с тобой? – сказал епископ.
– А! – вздохнул прибывший, опираясь на плечо слуги. – Разбойники, но не на дороге напали на меня, только на замок, сторожем которого я был. Беда мне! Беда мне! Святополк захватил Накло.
Епископ, слыша это, отступил на шаг и лицо его облачилось болезненным выражением.
– Стало быть, Святополк объявил нам войну! – воскликнул он.
– Не объявил и никто её не ожидал, – сказал со стоном каштелян. – Мы были с ним в мире, кто мог ожидать нападения? Нас горсть сидела в Накле. Вдруг ночью он окружил нас с великой силой; прежде чем мы собрались обороняться, вырубили ворота. Во дворах пришлось нам с ними сразиться, мы защищались до последнего, один против десяти – и вот сколько нас ушло живыми.
Каштелян вздохнул.
– Сыновья мои… – воскликнул он и не докончил.
Громкий разговор в предсенях, который был слышен во дворе, начал вызывать любопытных.
За ними вышел Лешек с весёлым лицом, как раз, когда каштелян рассказывал о взятии Накла; услышал и заломил руки. Он стоял за епископом, а тот его не видел. Из его уст не вырвалась даже стона, только голову опустил на грудь и взял медленно руку Иво, который к нему обернулся. Он угадал, что рядом Лешек.
– Пане, – сказал он серьёзно, – нам жаль людей, пролития христианской крови, но – Бог знает, что делает! Пусть будет благословенно Его имя! Всё благо, что он делает. Лучше иметь явного неприятеля, чем фальшивых друзей. Открылся и обнажился Святополк, кем есть.
Говоря это, епископ пошёл за князем во дворец, вытянув руку каштеляну, шагающему за ним.
В большой комнате, освещённой факелами, которые держали слуги, был накрыт для ужина стол, покрытый белой скатерью. Княгиня со своими женщинами уже стояла в ожидании пастыря и пана, в глубине – урядники и двор.
При виде Бено с окровавленной головой, перевязанной платком, окрик удивления и испуга пробежал по всему этому лагерю, который готовился веселиться.
Бледный Лешек шёл к своему месту с поникшей головой и занял его, указывая епископу стул рядом с ним. Иво вынудил Бено тоже занять лавку, которую ему подвинул краковский каштелян… Царила долгая тишина… Иво кивнул и княжеский капеллан начал произносить благословение.
Его все слушали стоя.
– Отец мой, – прервал молчание Лешек, – Господь Бог хотел к нам прикоснуться именно в тот день, когда мы ожидали радости. Тот, что принёс мир земле, меня сейчас подавил объявленной войной.
