Телеш каждый день являлся как по приказу, становился у ложа, навязывался пану и уходил, ничего не приобретя, кроме равнодушного взгляда. Валигура иногда стонал, никогда не говорил. Когда Халки его спрашивали о чём-нибудь, он отвечал им кивком головы. Не требовал ничего, не просил ни о чём, давал себя кормить как ребёнок, отказался от собственной воли. Хотел умереть и не мог.
Раны чудесно заживали, видны были возвращающиеся силы, которые использовать он отказывался. Бабы покачивали головами, смотря на него, да и Телеш думал, что череп, порезанный мечом, лишлся разума и памяти.
Наконец раны начали заживать и нечего уже было делать рядом стариком, а Мшщуй не вставал ещё.
Одного дня с утра Телеш пришёл раньше, чем обычно, встал у кровати, Валигура ещё спал. Всмотревшись в этого пана, кивка которого, слабого и немого, привык слушаться, старый поджупан, что при нём век прожил, начал потихоньку плакать.
Затем Мщшуй отворил глаза, протёр их, и, по-старому, опёршись на руках, сел. Поднял голову к Телешу.
– Иди, – сказал он прежним голосом, – ксендза вывези отсюда, прочь… дать ему землю и дом на Завалах… поставить часовню. Пусть его больше не увижу – иди, чтобы его тут не было. Не делай ему ничего, ничего. Слугой Божьим был, но не моим… Господь Бог защитил его от меня!
Он кивнул. Телеш, который с радостью слушал своего пана, точно возродившегося, тут же вышел за дверь. Валигура снова лёг в кровать… Пришли Халки, он поглядел на них… и вытянул руки. Первый раз прижал их к груди… у них от великого счастья собирались слёзы.
О прошлом не спросил их, о себе не говорил ничего. Хотел забыть. Жизнь с этого дня начала возвращаться в прежнее руслу.
Вплоть до этих дней из Кракова весточки не было. На следующий день после увольнения ксендза Жеготы, который, плача, оставил старую часовню, домик и Добруха, оставшегося при ней, появился у ворот Кумкодеш из Кракова. Телеш пошёл с опаской о нём объявить.
– Чего они ещё от меня хотят? – проговорил Мшщуй. – Ведь я почти жизнь отдал, а может, больше, чем жизнь.
Впустили Кумкодеша, у которого снова было лицо весёлое, умное и спокойное.
– Отец наш прислал меня к вашей милости, – сказал он, – с благословением и информацией. Долго мы о вас не имели никакой вести… только пару дней назад услышали, что Господь Бог вас счастливо домой привёл.
– Счастливо! – отпарировал Мшщуй, кивнув ему. – Да, счастливо. Подойди-ка сюда, подойди. Вложи палец в этот шрам на черепе. Ну что? Прячется?
Он раскрыл грудь.
– Смотри же, – добавил он, – и это неплохая памятка!
Обе от рук немцев, которые мне мой дом осквернили. Ну что? Я счастливо вернулся? Ксендза Жеготу, старого, достойного слугу, я должен был выгнать прочь, потому что я на него смотреть не мог, немцем смердит. Он мне тут их домой привёл.
– Каких немцев? – спросил Кумкодеш.
Валигура повернул голову и замолк.
– Отец наш, он надеется, что вы к нам приедете, что его снова навестите, – добавил Кумкодеш.
– Пусть только будет война с немцами, прибуду, – отпарировал Валигура, – я должен им за эти два шрама заплатить.
– Прежде чем дойдёт до войны, – отозвался Кумкодеш, – тем временем есть кого дома преследовать. Яксы, вроде бы с немцами держатся, и для нашего отца они враги. Вы нужны ему против них.
– Для чего? – забормотал Валигура. – Головы не имею, руки уже не те, что были. Я там не пригодился и сомневаюсь, чтобы кто-нибудь другой на что-то пригодился. Видно, волей Божьей было покарать нас этой немчизной, что как саранча облепила и пожирает нас. Вы не истребляли, когда было этого мало, сегодня, когда размножилось, – слишком поздно…
Кумкодеш пробовал улыбаться.
– Э! Дорогой отец, – сказал он, – с Божьей помощью, при милости Господней мы с ними справимся… а как руки сложим и позволим есть себя, уж нас загрызут. Между тем Яксы…
Мшщуй нахмурился.
– Яксы собираются, совещаются, устраивают заговоры, – говорил Кумкодеш. – Марек Воевода и Свтополк возглавляют их, на дворе у князя нужен кто-то, кто стоял бы и присматривал. А никто лучше вас…
Валигура встал с ложа.
– Брат мой, – воскликнул он, – скажи епископу, пусть мне остаток жизни оставит. Я много отдал её напрасно… Смилуйся надо мной!
Он умоляюще сложил руки.
– Я жалкий посол, – сказал Кумкодеш. – Отцу нашему я не смею, не могу ничего поведать – против его воли, для меня святой. Лучше вам поехать самому и сказать, что хотите.
Езжайте со мной.
Воевода посмотрел в сторону и не сказал ничего. Позвал слугу и велел принимать гостя. Кумкодеш на отчётливый приказ хозяина сел за стол, и скромно вкушал Божьи дары, а Мшщуй ходил по избе.
На другой день клирик в часовне пел песни с Добрухом, потому что мессу совершать было некому. Не говорил ничего, но не уезжал. Вечером спросил только:
– Когда ваша милость соизволит ехать в Краков? Потому что я один не поеду, а туда мне нужно срочно…
Мшщуй дал ответ плечами.
Третьего и четвёртого вечера клирик повторил тот же вопрос. Сидение его в Белой Горе начало докучать старому.
