– Пойдёшь со мной, – сказал он ему. – Ты слишком слаб, чтобы остаться, боль бы твоя вернулась от этих мест, которые её видели. Бог дал, Бог взял. Мог у тебя их отобрать смертью, отнял у тебя их через руки тех, которых ты ненавидел, когда Он велел прощать и любить.
Пойдём со мной, служить Церкви и пану нашему. Если жизнь тебе отвратительна, найдёшь, где отдать её за Христа и за княжеское дело, которое есть делом нас всех.
Он поцеловал его в голову.
– Пойдём со мной, – добавил он, – буду молиться, чтобы зажили твои раны, пойдём со мной, чтобы я бдил над тобой. Будь моей рукой и помощью… иди, дитя моё, во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Amen.
Валигура поднялся со скамьи.
– Идём, – сказал он одним словом.
Сам епископ должен был созвать собравшуюся челядь, нашёл людей, которым поручил охрану замка. Мшщуя не интересовало тут ничего. Шёл за братом, как чужой, как прикованный к нему неведомой силой…
Оба вместе двинулись в молчании из грода. Выехав из него, Мшщуй не огляделся даже, не хотел его видеть и прощаться. Ехал за братом и всю дорогу пробыл в молчании со стиснутыми устами; только когда епископ начал молиться, он также что-то шептал и плакал.
Когда они прибыли в Краков, было утро, и Иво поехал прямо к костёлу Св. Троицы, у ворот которого оба спешились.
Он был открыт, перед большим алтарём совершалась святая месса – траурная. Для Мшщуя это было как бы знаком, что должен был похоронить все надежды и начать новую жизнь – послушания и покаяния.
Один он, наверное, постепенно бы умер, замучившись, от тоски, гнева и скорби, – брат приказал ему жить, он был в его власти; служить ему должен, это воля Божья!!
Из костёла поехали к епископу; Иво шепнул словечко Кумкодешу и отдал клирика на служение брату. Началась новая жизнь, как бы с ребёнка, которого должны были водить по песку. Этот неподвижный гигант был послушный и дал с собой делать, что хотели. Признал как бы верховную власть за Кумкодешем, и делал, что ему тот указывал. Вместе с утра шли на богослужение или в часовню, где епископ чуть свет совершал святую мессу; потом клирик советовал конную прогулку за город, приводил его к столу, развлекал разговором, иногда ему что-то читал, пробовал играть с ним в шахматы и кости для развлечения, рассказывал о жизни святых, брал его с собой для раздачи милостыни.
В свободные часы Иво вызывал Мшщуя к себе.
Старик исполнял всё, не отпирался никогда, но собственной воли совсем не имел, только когда случайно навязывали ему встречу с немцами. Тогда он резко сопротивлялся, глаза наливались кровью, становился как стена, наконец просил, а ничто его склонить не могло, чтобы был в их обществе.
Князь Лешек даво уже был осведомлён о приключениях Мшщуя, сердце его чувствовало боль, какую этот человек должен был поднимать; из првязанности к епископу и из милосердия он хотел старика взять к себе на двор. Но и там немцев было много, а Валигура весь дрожал, когда видел кого-нибудь из них, когда слышал звук речи.
Поэтому князь иногда так выбирал себе товарищей, чтобы среди них, кроме своих и русинов, никого не было, и вытягивал Мшщуя с собой на охоту.
Пару раз пробовал его расспросить, размышляя о том, не мог ли дать ему правосудия, приказать узнать об увезённых в Германию детях и обеспечить их судьбу.
Валигура сбывал князя покорным молчанием, в котором было столько боли, что Лешек должен был её уважать. Пальца в рану класть не годиться тому, кто не уверен, что её вылечит. В этих экспедициях в лес, в которых Мшщуй сопровождал князя, он познакомился ближе с Казимировым сыном и постепенно к нему привязывался. Лешек легко приобретал сердца, потому что был добрым и мягким, и хотел народной любви. Для своего времени и положения он был только слишком слабым, а требовал от людей такой правоты, как сам имел. Он слишком любил мир и согласие, чересчур хорошее имел представление о людях. Когда ему выставляли их опасность, он защищал, не хотел верить в их злость, старался добром всё объяснить.
Теперь даже взятие Накла Святополком Лешек находил и объяснял менее преступным, чем в первые минуты.
– Поморяне выбрали его своим князем, – говорил он спокойно, – не удивительно, что для привлечения их на свою сторону, он хотел раньше оторванный от Поморья Накло захватить для них.
Некоторые видящие лучше предостерегли потихоньку, что Конрад устраивал против него интриги и завидовал ему в уделе и правлении. Лешек даже говорить о том не давал, возмущался, защищал Конрада, ручался за него.
Так же как когда-то, он и мать слепо привязывались к Говорку, верили Миколаю Воеводе, теперь князь безгранично доверял Марку, был уверен в брате, опирался на пример Генриха Бородатого.
Эта добродушная вера в людей гораздо более догадливую княгиню побуждала к слезам, иногда к гневу. Видела в этой доброте опасность и боялась за детей.
