Но и она от своего мужа, который её любил, не могла добиться того, что с его характером не согласовалось. Почитая память отца, Лешек терпеливо посвящал долгие часы слушанию судебных дел, скучал с юристами, с рыцарством забавлялся разными искусствами, турнирами, стрельбой, но когда угрожала война, защищался от неё всей силой. Хрисстианской крови проливать не хотел.
На язычников, как на зверя, он пошёл бы очень охотно, на своих оружие поднять не мог.
Епископ собирался поместить Мшщуя на панском дворе и иметь в нём сторожа против Воеводы, влияния которого опасался.
Набожный и не желающий также войны Иво больше, однако, требовал от пана энергии и силы, а Марек как бы преднамеренно удерживал его в мягком расположении, потакал мыслям, успокаивал его и разоружал.
Сам князь начинал всё больше любить бедного Мшщуя; этот такой спокойный старец, несмотря на возраст, показывающий ещё на охоте чудеса ловкости и отваги, был ему мил, а по той причине, что князь легко привязывался, часто ему не хватало Валигуры.
Княгиня тоже его любила. Что же говорить, когда на дворе было столько настоящих немцев и переодетых в них, что Мшщуй там выдержать не мог. Должны были уважать предубеждение, какое к ним имел, и даже бояться его раздражать, потому что Кумкодеш имел уже доказательство, что выведенный из себя Валигура не знал меры.
Во время одной прогулки с клириком случайно встретили немного пьяного оружейника, принадлежащего ко двору, увидев которого, Кумкодеш приказал ему уйти прочь с дороги, чтобы перед глазами Мшщуя не крутился. Немец, верящий в свою силу и панскую опеку, не давая прогнать себя с тракта, остановился и начал кричать, угрожая с великой спесью, бросаясь то к клирику, то к Мшщую. Прежде чем Кумкодеш имел время склонить своего товарища к послушанию и съехать в сторону от пьяницы, Мшщуй подъехал к сидящему на коне оружейнику, и хотя тот достал меч, схватив его за воротник кафтана, поднял с коня и бросил его на землю так, что немец с поломанными костями, пролежав месяц, едва остался живым. Об этом разгласили, а так как у Мшщуя на охоте с князем не раз видели его гигантскую силу, остерегались его зацеплять, и немцы его обходили.
Кроме Кумкодеша, ко двору несчастного старца принадлежал по доброй воле Хебда.
Очень много лет назад, когда тот ещё был могущественным землевладельцем, они встречались друг с другом и знались. Позже Хебда не узнавал никого, или не хотел вспоминать, но Мшщуя, не говоря о прошлом, сердечно приветствовал.
Валигура сжалился над кающимся и давал ему милостыню.
Когда шли в костёл, Кумкодеш с одной стороны, Хебда в малом отдалении сопровождал его с другой стороны, забавляя его неловкой болтовнёй. Предчувствием он угадывал состояние его духа, говорил ему вещи, которые иногда вызывали полуулыбку на его губах.
Продолжалось так до весны. Хебда после долгого своеволия впадал в то покаянное состояние, которое обычно следует за ним, лежал крестом на земле перед костёлами дни и ночи, не ел и не пил, пока не доходил до такого изнурения, что его почти уже без сознания относили в Св. Духа.
Мшщуй приходил туда к нему и сторожил больного вместе с монахами.
Внешне ничего не изменилось в этом состоянии апатии, в котором Валигура оставался после памятной ночи; епископ давал ему отдохнуть духом, смотрел издалека, бдил, наконец одного дня призвал брата к себе.
– Мшщуй, – сказал он, – ты уже должен был окрепнуть, а раны твои, если не зажили, то подсохли; Лешек хочет, чтобы ты был рядом с ним, ты должен идти на двор, и там оставаться…
– А немцы? – мурлыкнул старик.
– Там их мало, тебе не нужно с ними общаться, – ответил епископ, – с добрым паном будет тебе там удобно и спокойно. Ты знаешь Лешека… Не отступай от него, старайся его немного притормаживать, следи, чтобы Марек со своими не делал мне его слишком мягким.
На дворе ты имеешь сердце пана, княгиня тебе благоприятствует, наши и русины уважают тебя, на немцев можешь не смотреть – а ты там нужен. Ходят разные слухи, – добавил епископ, – я не хочу им верить. Говорят, что устраивают на князя засады, что готовят какое-то предательство, ты должен быть на страже, потому что тебя бояться, и у тебя верный глаз, и почувствуешь врага, когда князь во всех видит приятелей и верит каждому.
Мшщуй хотел ещё отказываться, но епископ Иво ту силу, какую над ним имел, использовал всю. Приказывал – он послушно стоял. В этот же день они вместе пошли на Вавель; князь приветствовал, улыбаясь, Валигуру тем, что делает его охмистром над каморниками, и надеется, что его уже не оставит.
Таким образом, Валигура остался в замке, где ему отвели комнаты неподалёку от княжеских, дабы в любое время имел к ним свободный доступ.
Вместе с Валигурой в замок пришли двое челядинцев из Белой Горы: любимый его Сончек, который ещё был в замке, когда немцы в нём гостили, и Курек, что следил за одеждой и облачением. Сончек был быстрый как огонь, своевольный, но как пёс привязанный к пану.
