Ксендз Медан улыбался. Яшко больше тут слушал, чем вмешивался в разговоры, спросили его о Кракове, он рисовал его по-своему, а так как дело Тонконогого объединяли тут с Лешковым, рады были все, что на него роптали.
Так проходил день до вечера, а Яшко, который был измучен дорогой, поев хорошо за столом и напившись, найдя нескольких весёлых немцев для кубка, остаток времени провёл в их обществе. Говорили, что завтра Святополк с утра едет к себе в Поморье; таким образом, он ждал, что ему прикажет. Уже поздно ночью он хотел лечь, когда его вызвали в шатёр.
Плвач с шурином сидели почти так же как и с утра. Когда вошёл Якса, Святополк встал и подошёл к нему.
– Я решил так, как говорил, – сказал он, – тебе нужно ехать назад.
– Но там меня уже, верно, вызывали и приговорили к смерти! – пробормотал Якса.
– Для чего же отец? – произнёс Святополк. – А не мог ты месяц в лесу просидеть, заблудившись, или у друга; разве им обязательно нужно знать, где ты был?
Он ударил себя по лбу.
– У тебя должен быть ум, а если его нет, на что же пригодишься? – продолжал он дальше. – Хорошо мечом сражаться, когда иначе нельзя, но хитростью лучше, если она есть.
И, остановившись напротив него, произнёс медленно:
– Лешека можно раздавить в поле, хоть бы и Генрих с ним был, и Тонконогий, справились бы, но нам жалко людей и нас также – обойдёмся меньшим. Пусть отец скажет, что мы согласны к переговорам, к договорённости, к миру, что мы ягнята! Пусть тут где-нибудь поблизости от границ назначают место. Пусть Лешек приедет как посредник – а уж остальное мы сумеем… Ты понимаешь? В это нужно бить.
Яксе не по вкусу пришлось то, что говорил Святополк, он нахмурился…
– Простите меня, ваша милость, – сказал он. – Что с того будет? Назначат съезд, наплывёт рыцарство, духовные лица, будет так, как над Длубной с князем Генрихом, руки прикажут подать и мир запьют.
– Но я не Генрих, нет! – резко выпалил Святополк, хватая его за руки так, что сильные пальцы впились в его тело. – Меня никто не запугает, ни епископ, ни рыцарство… ни Лешеки…
По его снежным белкам промелькнули огненные зрачки.
– Делай, как тебе говорю, – добавил Святополк, – потому что знаю, что говорю, и знаю, что сделаю, а что скажу, то будет… Окончим на съезде – но не так, как ты думаешь…
Он отошёл на шаг.
– Скажи, что я тебе приказываю, – повторил он, – пусть отец склоняет к съезду, к разговору. Приеду я, прибудет Одонич. Пусть мне только назначат такое место, чтобы мне не идти далеко – ибо я не хочу отдаляться от своей границы и не верю им… Понимаешь, что отцу поведать!
Повод для съезда явный. Одонича с Тонконогим нужно помирить, а со мной также нужно завершить дело о той дани, которой я не дам. Но пусть они её ожидают…
Яшко не прекословил уже. На самом деле, это посольство было ему не по вкусу, но глядя и слушая Святополка, сопротивляться ему было трудно. Был он одним из тех, кто имеет над обычными людьми огромное преимущество, кто умеет приказывать, сопротивления не терпят.
Яксе эти планы казались очень трудновыполнимыми и неопределёнными. Святополк не исповедался ему о том, каким будет конец, но для Лешека он не мог быть удачным. Слабый и мягкий краковский князь был не в силах сражаться с энергичным и хитрым поморским князем.
Одонич встал, также по-своему, отрывистыми словами подтверждая то, что сказал шурин.
– Труха! Слабяк! Гадость! Всех их преодолеем, не смогут нас… Съезд – пусть будет съезд! Пусть духовных привлекут, я их моими пообращаю… заткну им рот золотом, подарками…
Пусть съедутся – будем мириться…
– Привесим на соглашение красную печать! – прибавил Святополк.
Он ещё два раза повторили Яксе, что тот должен был говорить.
– Завтра утром в дорогу! – хлопая его по плечу, сказал Святополк. – И помни о том, что умение молчать – это куда труднее, чем умение говорить.
Им так нетерпелось отправить Яшку из Устья, что люди Одонича разбудили его до наступления дня. Снабдили его на дорогу, он хотел ещё со Святополком увидиться и попрощаться, сказали ему, что его уже в Устье нет. Ночью выскользнул дальше к дому.
Ксендз Медан, который поднялся, один только желал ему счастливого пути. Таким образом, Яшко снова оказался один в незнакомой околице, с десятком человек челяди; не очень хорошо знакомый с дорогой, Яшко знал только то, что ему в Устье глухо рассказывали о трактах и проходах.
Дождь капал всю ночь, земля была топкой, а Яшко – такой кислый и злой, что, прежде чем выехали из топи на более сухой грунт, и коня измучил, и слугу побил, ругался неустанно.
Это был плохой знак на дорогу. Ему только тогда стало лучше, когда из трясины и грязи попали в лес. Хотя предостерегали его, чтобы больших дорог избегал, Яшко, уверенный в себе и немного ленивый, из-за удобства пустился трактом.
Что хуже, он подумал, что, вместо того, чтобы направиться прямиком в Краков, было бы лучше вернуться в Плоцк и там отдохнуть и повидать Соню. Баба его отлично кормила и поила, а Яшке эти деликатесы были не безразличной вещью.
