…Бежала она под ледяным ветром (и он под ледяным), а сверху близкие звёзды светили холодом непонятных планет. Вдруг, окликнули: «Эй, девочка, как отец?» Смотрит Валька и своим глазам, на сей раз капитально накрашенным, не верит: медбрат из психушки в очках и с портфелем. Обрадованно запрыгала рядом, рассказывая: отец выздоровел, счастливый труженик на благо, снова ремонтирует холодильники фреоновые, называет «хреоновыми»! Захохотала. Олег Павлович улыбнулся неприятным лицом, будто состоявшим почти из одного большого подбородка.
Оказалось, что у него жизненная удача. Раньше прозябал в общежитии, о чём она, правда, не знала, но он пояснил; теперь – неподалёку от Вальки. По-родственному разговаривая, пришли они к домику, в котором была комнатка-гостиная с буфетом, полным посуды, спаленка, где комод, набитый постельным бельём и полотенцами. Ещё из мебели были: кровать, диван, стол дубовый (похвалился новый хозяин), накрытый крахмаленой ярко-белой скатертью. Раньше тут жила чужая Олегу бабулька. К своему счастью она попала в дурдом, в умелые руки медбрата Олега Павловича. Он так хорошо её лечил, что вскоре у неё наступило просветление в мозгах. В этом-то просветлении она и подмахнула завещание. В этой правильной бумаге она написала, что домик её и все её вещи теперь будут принадлежать Олегу. Так он всё зачем-то рассказал к одобрению обрадованной за его судьбу Вальке. Сели ужинать. У медбрата был суп, заправленный картошкой, с большими брусками суховатого оленьего мяса. Ели они не за парадным столом, а на кухоньке за маленьким столиком. Спрашивал, как она. С фабрикой Родынцева к тому моменту рассчиталась и ходила на ежедневную охоту по большим предприятиям. Но Олегу наврала, что в цехе передовица, недавно избрана секретарём комсомола. А ещё она как-то случайно добавила, что очень хочет получить медицинское образование. Олег Павлович одобрил и дал почитать будущей коллеге толстую книгу «Кожные болезни».
Придя домой, Валька открыла эту толстенную книгу. В ней было много разных картинок. На некоторых были изображены лишаи, струпья и язвы. Захлопнула поскорей: не желает она быть медицинским работником! Но не призналась в этом Олегу, которого уже стала запросто называть только по имени и на «ты».
Подружились они почему-то. В иной день она не уходила по предприятиям и организациям, а, сидя дома, дожидалась вечера, чтобы бежать к Олегу помогать по хозяйству. Ближе к ночи она возвращалась к себе, зарываясь в ледяную постель, отогревая её своим жидким телом. Олег одолжил ей денег. Но, когда, взяв двадцать рублей у отца, попробовала отдать медбрату долг, он сказал: «Ты же мне помогаешь: посуду моешь, пол…», и долг (пять рублей) не принял. Ей стало обидно, но обида быстро улетучилась. Снова неслась эта строительница нового общества мимо дома, в котором была прописана, мимо одиночества своего, под горку, вниз да вниз к Олегу. Эта её роль, в сущности, приходящей прислуги при молодом мужчине, как ни странно, давала ей радость, происхождения которой она не понимала. Вот «раньше думай о Родине, а потом о себе» – понятно, а зачем думать раньше, чем о себе, о каком-то мужчине, – неясно. Но иногда выскакивали «мещанские» мечты (так говорит радио): выйдет когда-нибудь замуж, появятся дети, научится готовить еду. Об этом и думала, убирая у Олега (готовил он сам). «Может быть, – подумала мыслящая Валя, – это тренировка перед созданием ячейки общества, то есть, перед настоящей жизнью?..»
Когда к Олегу переехала жить двоюродная сестра, Родынцева продолжала прибегать, и они втроём ужинали. Эта медсестра по имени Диана с обычным лицом, но особенными громадными глазами, тоже радовалась тому, что Валька решила стать врачом (сама она работала в рентгеновском кабинете). Валька нарисовала Диану по памяти. Глаза вышли похожими. Хотела предложить, чтоб немного попозировала, но подумала, что Диана – человек занятый, медик… Эта Диана быстро съехала, и Олег загрустил. Валька подумала, что эта медсестра была ему не сестрой. А как парень и девушка – не пара они. Он – некрасив (лицо это подбородковое). Жалко человека, ведь у Дианы такие глаза, а потому Валька снова посуду перемыла и перетёрла, пол подмела. «Ты – настоящий друг», – сказал Олег, и они отправились вдвоём на улицу: он – к троллейбусу, чтоб ехать на ночное дежурство в «дурку», она – к себе в каменный старинный дом.
Хорошо, что они встретились зимой. Вместо детского тёплого пальто Валька щеголяла в красненькой курточке («рыбий мех», конечно, не грел). На ногах у неё были лилового цвета сапоги (брак модельного цеха, мигом распроданный за один обеденный перерыв). Куда уходит «небрак», никто не знал. Правда, шляпы ещё зимой у неё, к сожалению, не было. По морозу бегала в детской шапке-ушанке, но глаза красила, как сегодня (конечно, с такими, как у Дианы, не сравнить). Тогда Валька ещё не повстречала на своём жизненном пути Никиту, и любимым королём её сердца был Есенин Сергей (великий поэт). Мальчик… немного похож на красавчика Серёженьку.
Как-то они с Капустой в восьмом классе сбежали с математики на каток, где был прокат коньков, и к ним подкатили по льду мальчишки с грубыми голосами. Они ловили всех девчонок и тащили в никем не охраняемую бревенчатую раздевалку. У одного была кличка Мальчик, и он затащил её, и она завопила, а он выругался матом. Чем бы кончилось, страшно подумать, но на стадионе появился Валькин отец, без коньков устойчивый. Крепкой рукой значкиста вольной борьбы он похватал мальчишек за шивороты, желая вытрясти из них дурь. Схватил за руку свою «доченьку неразумную» и покатил её за собой, точно фигуристку в парном катании, чуть не стукая «слабенькой головушкой» об лёд. Капустова возмутилась: «Зачем настучала отцу? Не могла вместо «Студенческого» катка назвать «Динамо» или «Юность»? Теперь здесь тебе делать нечего…» Валька перестала сбегать на каток, но в кино по-прежнему смывались вдвоём. Давно известно, все дети: или домашние, за которыми «следят», или уличные, за которыми никто не следит, кроме уличной шпаны. Домашние – в хороших домах, их родители «обеспеченные» (так называла мама). Но Валька, живущая в ужасном доме и в семье низкого достатка, была не то что домашней, а запечной. Отец ей велел сидеть в уголке, выгороженном в комнате. Это был самый тёплый уголок. В нём были: кровать, письменный «школьный» стол, маленький шкаф, где хранилась её малочисленная одежда. Учебники стояли на полочке над столом, а над кроватью висел коврик «с лебедями», а теперь ещё и портрет поэта Сергея, вырезанный из журнала «Огонёк».
При таком строгом воспитании она всё равно успела очервоточиться, наблюдая в подъезде дома, где проживал мальчишка по кличке Дыня, как они с Капустовой пьют портвейн прямо из горлышка (и Мальчик с ними). Но Мальчик… Как же его звали? Вроде, Славкой… Иногда снился раньше, до Никиты…
