– Накладная на кирпич, недотрога! – шлёпает Валерка по доскам зажатой в руке бумагой.
У Родынцевой о себе немалое понятие: её чуть не выбрали на фабрике комсомольским секретарём на участке детской обуви. Может, и зря она уволилась с фабрики… Был мороз. От лютого холода больше, чем обычно, подпрыгивая, то и дело задирая голову к морю звёзд, будто прося у них пощады, чтоб не катапультировали фантастической силой в какой-нибудь космический аппарат с крепко задраенным люком, бежала Землёй-планетой морально устойчивая и стремящаяся к высотам Валька Родынцева. Иногда она обретала на земле опору, похожую на ящик, кем-нибудь нечутким вышибаемый из под её нетвёрдых ножонок, в результате чего она оказывалась в подвешенном состоянии.
После провала своей комсомольской карьеры ей опротивело на фабрике. Запах новенькой кожи стал таким же, как для всех, – угарным, и строчка на ремешках сандалий пошла криво, заготовки возвращались как брак. Вернулось школьное: «Тоже мне, активистка, а детали запорола». И вот, уволилась… Допрыгала околевающим птенцом до пригорка, к дому, где она прописана. Это красивый особняк бывшего богатого человека, словно приютившего много бедных скромных тружеников. Прежде, чем скрыться за дверью дома, увидела Валька, что небо готово опрокинуться – висит низко чернотою, полною звёзд. Всё её существо сжалось под ними от неземной тяжёлой тоски. Подумала, словно протрезвевший преступник, о неизбежности заточения. Бездна её заберёт к себе, втянет гигантским пылесосом, нацеленным на землю, подбирающим с неё всех, кого наметит. Защита фабрично-комсомольская отпузырилась на ней мыльной пеной. Осталась она с душой голой, с какой и раньше была.
Пришла Капустова разодетая. Хвасталась подцепленным в гостинице «Спорт» «покровителем», к спорту не имеющим отношения, но деньги у него есть. «Сидим мы в ресторане, он мне читает стихи: “Я послал тебе розу в бокале золотого, как небо, Аи”. “Аи” – название вина», – пояснила Капуста. Валька согласна: в ресторане тепло и сытно… Но не для неё, идейной.
Она и покатившемуся по наклонной плоскости отцу сурово пригрозила милицией по примеру пионера Павлика, верно осудившего крепко сбившегося с пути своего папашу Морозова. Валькин отец стал пить (как поэт Есенин: пьянствовать), не мог остановиться, понимая, что надо бы. Родственников со стороны мамы, явившихся впервые, прогнал, пояснив, за что: «…чтоб не искали выгоды эти мракобесы». С работы его уволили, он хотел устроиться куда-нибудь, но с похмелья не брали. По утрам отец и дочь говорили о международном положении: «Слышала, дочка, что Чомбе вытворяет, марионетка эта?» «Не все негры хорошие» «Вот сахар из тростника, видишь, жёлтый, но надо помогать кубинцам» «Папа, а Фидель приедет к нам?» «Фидель Кастро Рус – великий человек. Думаю, прибудет с визитом…» Дома стало холодно, дверь расхлебянилась в непонятный простор. Отец не только пил, где-то гулял.
Однажды вернулся с не очень трезвой женщиной (имя – Людмила, но велела себя звать Люлей). Отец шутил: «Люля – мой баб». Она стала жить у них, но дома не прибирала, спала полдня. Перед уходом наглаживала фирменное синее платье, выстиранный накануне белый маленький фартучек. Сильно красила личико, ногти на ручках обтачивала, чтобы каждый походил на гладенький камушек. Ничего не готовила и не ела (у неё была сытная работа официантки в ресторане). Отец теперь, уйдя с утра, вечером возвращался вместе с тётей Люлей и всегда сытым. Вальке они, весёлые, приносили поесть. Тётя Люля считала девочку взрослой, мол, пора думать о мальчиках, красить ногти и лицо. Она взялась всему обучить с «эстетикой», а не как Капустова, с плевками в краску туши, но отец, увидев обучение, рассердился. Он обозвал тётю Люлю «шалавой», и вскоре они вообще разругались. Он даже поставил ей в вину своё пьянство: «Каждый день за так наливает». Вальке тётя Люля нравилась больше мамы. Эта женщина была, как девчонка. Немного мешала их с отцом еженощная возня за переборкой, но потом и к этому привыкла, думая, что накрасившись, как надо, она и сама… (кругом же полно парней, мужчин всяких молодых). Тётя Люля беззаботная говорила только про любовь, про косметику и одежду и про то, какие у них в ресторане бывают мужчины, которым она нравится, так как учитывает вкусы постоянных посетителей. Она расплакалась, когда отец её выгонял. Валька с отцом тоже поругалась, и тот (успела пригрозить милицией) чуть не отлупил дочку за мечты работать в «кабаке». «Не будет моя талантливая дочь подавать пьяным!» Хорошо, что Валька до этого скандала успела у тёти Люли за отдельным столиком ресторана насладиться вкусной едой и приятной обстановкой (большие люстры, красивые занавески). «А на сладкое я принесу тебе пирожные с кофе-глясе». Какое название: кофе-глясе! А еда? Разве бывает такая дома, где суп из тушёнки, картошка с селёдкой…
