— Княжна, позвольте еще раз заверить, я безмерно рад вашему посещению. Не покривив душой, могу сказать, что как раз сегодня хотел воспользоваться приглашением, которым вы оказали мне честь, и посетил бы вас, если бы вы меня не опередили. — Я перевел дух и не без злорадства ожидал реакции. Мнимая княжна поблагодарила кокетливым кивком и улыбнулась, но промолчала. А я, вдруг сорвавшись, быстро продолжал — решил ошеломить ее: — Видите ли, должен сказать, что мне совершенно ясно, какие надежды вы питаете относительно моей особы, ваши побудительные мотивы — как на ладони…
Княжна перебила, импульсивно воскликнув:
— Ах, меня это радует! Меня это радует чрезвычайно!
Я постарался сохранить невозмутимую мину; не отреагировав на реплику, холодным пристальным взглядом уставился в обольстительно, да-да, именно обольстительно улыбающееся лицо и заявил:
— Я вас знаю!
Она кивнула нетерпеливо, поспешно, словно услышав необычайно приятный комплимент.
Я продолжал:
— Вы называете себя княжной Хотокалюнгиной. У вас имеются, или раньше были, неважно, владения близ Екатеринодара.
Снова нетерпеливый кивок.
— А нет ли или, может, в прошлом у вас был замок в Шотландии? Или еще где-нибудь на Британских островах?
Она надменно подняла брови:
— Вот еще выдумали! Помилуйте, моя семья — и Англия? Никаких связей.
Я скептически усмехнулся:
— Вы в этом уверены, леди… Сисси?
Я бросился из засады, как пантера, сердце тревожно сжалось: что теперь? Но выдержке моей красавицы гостьи можно было позавидовать. Она весело рассмеялась, глядя мне в глаза, и сказала:
— Забавно! А что, я похожа на какую-то из ваших английских приятельниц? Между прочим, обычно говорят — ах, скорей всего это просто комплименты, — что мое лицо неповторимо, а черты совершенно кавказского типа. Не правда ли, моя внешность не подошла бы уроженке Шотландии?
— Быть может, мой несчастный родственник Джон Роджер расточал вам такие комплименты, любез… — Я осекся, так как хотел сказать «любезная истязательница кошек», но слова буквально застряли в горле, и я наскоро вывернулся: — Любезная княжна. А если хотите знать мое мнение, то поверьте, черты у вас не кавказские, а самые настоящие сатанинские… Не обидел ли я вас? Надеюсь, нет?
Княжна залилась смехом, откинув голову и выгнув длинную шею, нежный голосок переливался длинными мелодичными трелями, эдакими каденциями. И вдруг смех оборвался, княжна с любопытством уставилась на меня, даже наклонилась вперед:
— Ну, дорогой друг, вы меня заинтриговали! Не томите: что означают все эти диковинные комплименты?
— Комплименты?
— Разумеется. Похвалы совершенно изумительной изысканности. Английская леди! Сатанинские черты! Вот уж не подозревала, что однажды меня удостоят столь оригинальных эпитетов.
Стало неприятно: сколько еще продлится эта словесная перепалка? Внутреннее напряжение наконец лопнуло, как чрезмерно натянутая струна. Я перестал сдерживаться:
— Довольно, княжна, или как вам угодно себя называть! В любом случае вы — княжна преисподней! Я же сказал, что знаю вас! Слышите? Знаю! Черная Исаида может сменить свое имя, одежды, да что угодно, но меня, меня, Джона Ди, ни одна маска больше не обманет! — Я вскочил. — Вам не удастся расстроить мою «химическую свадьбу»!
Она медленно поднялась, я, прямо напротив, стоял, вцепившись в край стола, и глядел на нее в упор.
Но нет, того, чего я ждал, не последовало.
Я не поразил демона пристальным взором, не заставил отступить или растаять облачком дыма — уж не знаю, какого еще действия я в тот момент ожидал от своей пылкой тирады. Ничего подобного! Княжна смерила меня невыразимо величественным, холодным взором, однако в глубине ее глаз горели насмешливые, да, явно насмешливые огоньки. Чуть выждав, она сказала:
— Я еще не освоилась с манерой, по-видимому принятой в вашей стране в обхождении с нами, русскими изгнанниками. Так что мне не совсем ясно, не вызваны ли столь странные слова вашим состоянием, совершенно непростительным, как я считаю. Обычаи и нравы моей родины нередко кажутся грубыми, однако у нас мужчина не примет даму, если он… выпил лишнее.
На меня словно вылили ушат холодной воды, я был не в силах слова вымолвить. Щеки горели. Но привычка к учтивости по отношению к слабому полу повелевала объясниться, и я, запинаясь, пробормотал:
— Прошу вас, поймите меня…
— Невоспитанность простить трудно, сударь!
И тут мне явилась безумная мысль. Я метнулся к княжне и схватил ее ручку, тонкую, однако твердо упершуюся в край стола, мельком отметил про себя: сильные нервные пальцы, привычные к конским поводьям, крепкое запястье, и поднес к губам, как бы умоляя о прощении. Мягкая рука, теплая, а вовсе не закоченелая, от нее повеяло все теми же изысканными духами, этим странным, волнующим, чувственным ароматом, но в общем-то ничего демонического, призрачного в княжне не было. Она не сразу отняла руку — помедлила долю секунды и замахнулась, то ли всерьез, то ли шутливо.
