– Оператор слишком заинтересован, поэтому воздерживается от голосования. Я голосую «за», – сказал помощник режиссера. – Таким образом, тремя голосами мы решили, что молчание Ружены означает ее согласие. Из этого следует, что ты, пан оператор, должен не мешкая снова взяться за дело…
Оператор, склонившись к Ружене, обнял ее таким манером, что опять коснулся ее груди. Ружена оттолкнула его куда резче прежнего и крикнула:
– Убери свои грязные лапы!
– Ружена, разве он виноват, что вы ему так нравитесь. Мы все были в таком прекрасном настроении… – обронила Камила.
Еще за минуту до этого Ружена была абсолютно пассивна и покорялась ходу вещей – будь что будет, – словно хотела распознать свою судьбу по случайностям, происходившим с ней. Она позволила бы подчинить себя, совратить или подбить на что угодно, лишь бы только это означало выход из тупика, в котором она очутилась.
Однако случайность, к которой Ружена просительно обращала взор, неожиданно оказалась враждебной к ней, и она, униженная перед соперницей и всеми осмеянная, осознала, что у нее лишь единственная надежная опора, единственное утешение и спасение – плод во чреве своем. Вся ее душа (вновь и вновь!) опускалась вниз, вовнутрь, в глубины тела, и она утверждалась в мысли, что с тем, кто спокойно расцветает в ней, она никогда не посмеет разъединиться. В нем – ее тайный козырь, который возносит ее высоко над их смехом и грязными руками. Ей ужасно хотелось сказать им, выкрикнуть им это в лицо, отомстить им за их насмешки, а ей – за ее снисходительную любезность.
Только бы сохранить спокойствие, говорила она себе, опуская руку в сумку за тюбиком. Она вынула его, но тут же почувствовала, как чья-то рука крепко сжала ее запястье.
Никто не заметил, как он подошел. Он вдруг оказался здесь, и Ружена, повернув к нему голову, увидела его улыбку.
Он все еще держал ее за руку; она чувствовала тиски его пальцев и подчинилась ему: тюбик упал обратно на дно сумки.
– Уважаемые, позвольте мне присоединиться к вам. Меня зовут Бертлеф.
Никто из присутствующих мужчин не испытал восторга от прихода незваного господина, никто не представился ему, а Ружена была не столь искушенной в светских манерах, чтобы суметь представить его другим.
– Вижу, что мое появление несколько испортило вам настроение, – сказал Бертлеф; он принес стоявший поодаль стул, поставил его на свободное место во главе стола и таким образом оказался напротив всей компании; справа от него сидела Ружена. – Извините меня, – продолжал он. – У меня уж такая странная привычка – я не прихожу, а предстаю взору.
– В таком случае разрешите нам, – сказал помощник режиссера, – считать вас всего лишь привидением и не уделять вам внимания.
– С удовольствием разрешаю вам, – сказал Бертлеф с изящным поклоном. – Однако боюсь, что при всем моем желании вам это не удастся.
Он оглянулся на освещенную дверь распивочной и похлопал в ладоши.
– Кто, собственно, вас сюда приглашал, шеф? – сказал оператор.
– Вы хотите дать мне понять, что я здесь нежелателен? Мы могли бы с Руженой тотчас уйти, но привычка есть привычка. Я всегда под вечер сажусь за этот стол и пью здесь вино. – Он посмотрел на этикетку стоявшей на столе бутылки. – Разумеется, получше того, что вы пьете сейчас.
– Хотелось бы знать, где в этом кабаке можно найти что-нибудь получше, – сказал помощник режиссера.
– Сдается мне, шеф, что вы слишком выпендриваетесь, – добавил оператор, желая высмеять незваного гостя. – В определенном возрасте, конечно, человеку ничего не остается, как выпендриваться.
– Ошибаетесь, – сказал Бертлеф, как бы пропуская мимо ушей оскорбительную реплику оператора, – в этом трактире спрятаны вина получше, чем в иных самых дорогих отелях.
В эту минуту он уже протягивал руку трактирщику, который до сих пор здесь почти не показывался, но теперь кланялся Бертлефу и спрашивал:
– Мне накрыть на всех?
– Разумеется, – ответил Бертлеф и обратился к остальным: – Дамы и господа, приглашаю вас отведать со мной вина, вкус которого я уже не раз здесь испробовал и нашел его великолепным. Вы согласны?
Никто не ответил Бертлефу, а трактирщик сказал:
– В отношении блюд и напитков могу посоветовать уважаемому обществу полностью положиться на пана Бертлефа.
– Друг мой, – сказал Бертлеф трактирщику, – принесите две бутылки и большое блюдо с сырами. – Потом он снова обратился к присутствующим: – Ваше смущение напрасно. Друзья Ружены – мои друзья.
Из распивочной прибежал мальчик лет двенадцати, принес поднос с рюмками, тарелками и скатеркой. Поставил поднос на соседний столик и, перегибаясь через плечи гостей, стал собирать недопитые бокалы. Вместе с полупустой бутылкой перенес их на тот же столик, куда прежде поставил поднос, и салфеткой принялся старательно обметать явно нечистый стол, чтобы застелить его белоснежной скатертью. Затем, снова собрав с соседнего столика недопитые бокалы, хотел было расставить их перед гостями.
– Старые рюмки и бутылку с недопитой бурдой на стол не ставьте, – сказал Бертлеф мальчику. – Отец принесет вино получше.
Оператор возразил:
