Кофе был ароматный и сладкий, булочки пахли ванилью.
— Как вам удается кормить больных такой прелестью?
В горчичных глазах Кругловой мелькнула насмешечка:
— Не надо делать слишком быстрые выводы. Кофе не наш, а, так сказать, частный…
— Что это значит?
— Одному больному в терапии разрешили пользоваться своим кофе. Он лежал с воспалением легких. И уверял, что без настоящего кофе жить не может…
— Выходит, я обобрал больного?
— Опять быстрый вывод! Больного сегодня выписали, а заварка осталась… Вам повезло, вот и все.
У Львовского в самом деле появилось ощущение, что ему повезло. Он с удовольствием рассматривал бесхитростное лицо Кругловой. Ему захотелось еще поговорить с нею.
— Нет, мне и больные рассказывали, что еда стала вкусной.
Она поправила:
— Вкуснее… Стараемся сдабривать чем можно. Уж очень скучная диета для язвенников и печеночников! Я и в санатории придумывала…
— Вы работали в санатории? Почему же променяли…
Она откровенно объяснила: сын, школа… И, засмеявшись, рассказала, как познакомилась со Степняком.
— Узнаю Илью Васильевича! Ничего не прозевает. Он и во фронтовых условиях умудрялся добывать нужных людей.
— Да, мне Машенька Гурьева говорила. — Круглова подошла к окну и, приподнявшись на цыпочки, оглядела сквозь стекло двор.
— Кого вы ищете?
— Костика. Сына… Вот он, видите?
Львовский поглядел через ее плечо. Высокий худощавый подросток в куртке, из которой он явно вырос, гонял по асфальту облезлый футбольный мяч.
— Увлекается футболом?
— Как все мальчишки. И уж лучше футболом, чем… — она замолчала, хмурясь.
— Чем что?
— Понимаете, на днях подошла вот так же к окну, а он с какими-то парнями играет в карты. Парни взрослые, на вид хулиганистые… Я очень расстроилась. В Лопасне этого вроде не случалось.
Львовский, не то соглашаясь, не то объясняя, сказал:
— В Москве соблазнов, конечно, больше.
Она быстро возразила:
— Но и хорошего ведь больше?
— В этом возрасте ребята не всегда умеют выбрать хорошее.
Круглова ничего не ответила. Повернувшись к столу, она молча взяла свой подносик и, пока Львовский придумывал, как бы ее утешить, ушла, аккуратно прикрыв за собою дверь.
На врачебную конференцию, где обсуждался протокол вскрытия, Львовский так и не попал. Без десяти час его перехватил на лестнице запыхавшийся Окунь. Прижимая к груди толстые руки, он умоляюще попросил:
— Матвей Анисимович, сделайте божескую милость — подмените меня часочка на полтора в приемном отделении!
— Когда подменить? — не понял Львовский.
— Да сейчас, Матвей Анисимович, именно сейчас, пока врачебная конференция не кончится.
— Помилуйте, Егор Иванович, я же сам хочу…
Окунь не дал ему договорить.
— Понимаю, отлично понимаю, Матвей Анисимович. Но ведь тут вопрос чести второй хирургии! Я никогда не осмелился бы затруднять вас, — Окуня вдруг осенило, — если бы не Андрей Захарович. Мы, его товарищи, просто обязаны присутствовать сегодня на конференции, чтоб он не чувствовал себя одиноким и покинутым…
Неожиданный прилив товарищеских чувств у Окуня удивил Львовского. Но в общем этот толстяк прав, Рыбашу сегодня нужна поддержка своего отделения.
— Довод серьезный, — нехотя признал Матвей Анисимович, — но неужели некому, кроме меня?
Вопрос был риторический: он и сам понимал, что некому. Окунь только развел руками.
В общем в два тридцать Львовский спустился в приемное отделение, а Окунь, очень возбужденный и довольный, пообещав обязательно «отслужить одолженьице», умчался в кабинет Степняка.
Из приемного отделения Львовский позвонил домой: надо было предупредить, что он задерживается. Телефон в квартире был общий. Соседка сказала, что ей к шести надо на родительское собрание в школу, а женщина, которая занималась хозяйством у Львовских и ухаживала за прикованной к постели Валентиной Кирилловной, сегодня, как на грех, отпросилась домой пораньше. Львовский крякнул и сказал, что постарается вернуться до шести. Однако сдержать обещание ему не удалось. Был шестой час в начале, когда Окунь наконец снова появился в приемном отделении.
— Ну что? — нетерпеливо спросил Матвей Анисимович. — Почему так долго?
— Вы бы посмотрели на этого бешеного! — Окунь выглядел очень возмущенным. — Можете себе представить, даже с уважаемым Федором Федоровичем заспорил: надо или не надо в подобных случаях браться за операцию? Сел на своего конька: дескать, долг хирурга — бороться до последнего дыхания и даже тогда, когда дыхание остановилось. Дескать, не зря разрабатывается новая аппаратура… Ну конечно, ссылался на Неговского, приплел эту экскурсию в Институт экспериментальных хирургических приборов… А Федор Федорович — знаете его манеру? — очень культурненько, очень вежливо и говорит: «Вот когда эти приборы перестанут быть экспериментальными…» Ну, тут наш герой окончательно, простите, осатанел. «Если, кричит, у вас есть время, вы и ждите. А мы, кричит, будем не ждать, а спасать людей». А Федор Федорович ему: «И много у вас таких спасенных, как сегодня?» Андрей Захарович аж позеленел. «У каждого, говорит, хирурга свое кладбище! И я, говорит, ваших могил не считал!..»
