Август на территории Валлахии не только пора уборки урожая, но и время красочных песенных фестивалей. Эта традиция берет начало с 11-го века и состоит из нескольких отборочных этапов, заканчивающихся грандиозным праздником в Костешти. Местный фольклор весьма разнообразен, но наиболее популярны и близки сердцам местных слушателей так называемые дойны — импровизационные песни, на сегодняшний слух чем-то напоминающие блюзы. Лучшие аккомпаниаторы, конечно же, цыгане, в большом количестве осевшие в деревнях Валлахии и Молдовы. Работники они аховые, ибо лень-матушка родилась раньше их бродяжьего рода, но играют от души и весьма профессионально. На гитарах, лютнях, на местом аналоге валторны. Ну, а исполнители преимущественно местные — у них более гибкие и звонкие голоса…
Вот и Анета, рядом с домиком которой сидел в засаде Эмиль, несколько лет успешно защищала честь деревни на подобных конкурсах. И сейчас, споро закончив многочисленные хозяйственные дела по дому, накормив и уложив спать своих детей, она собиралась отправиться в деревенский кабачок, где происходили репетиции. Да и в отсутствии праздников она любила туда захаживать — пропустить стаканчик вина или отменного ячменного пива, посудачить. Может, и мужа стоящего присмотреть — тяжело все-таки жить одной.
Эмиль, внимательно наблюдающий из зарослей боярышника, мужественно терпел уколы его колючек, как терпел их Христос в своем последнем венце. Периодически приходилось мотать головой, стряхивая крупные капли дождя с капюшона и отмахиваясь от комаров. От земли распространялась неприятная сырость, чреватая очередным приступом радикулита, но все мысли Эмиля были сконцентрированы на другом — когда же Анета уйдет?
Ну, наконец, появилась. Что-то напевает, похоже на Розовые померанцы. По привычке заглядывает в сарай, где жует сено их единственная корова, их кормилица. Как она все еще стройна и привлекательна, эта Анета! Какие замечательные рыжие волосы, какая гордая осанка! Еще до ее замужества Эмиль долго ухаживал за ней, но она предпочла более молодого, высокого, стройного. Возможно, и более доброго. И уж конечно, со всеми пальцами на руках. А вот Эмиль однажды по неосторожности отрубил себе мизинец, когда заготавливал на зиму дрова. Многие деревенские тогда подтрунивали над беспалым неудачником, безумно переживавшем свое поражение на амурном фронте. Возможно, именно это и спровоцировало его отправиться на поднаем в пользующийся дурной славой замок Келед. Но за все, рано или поздно, наступает расплата. И очень скоро он отомстит Анете, хотя она никогда не узнает, чьих это рук дело. Впрочем, не месть является целью его плана, она просто удачно вплетается в общую канву.
Эмиль немного подождал для верности и, вдоль слегка кособокой бревенчатой стены, подкрался к двери. Как и ожидалась, не заперта — ну что ценного можно прятать в крестьянской хижине?! Грубый стол с глиняными мисками, лавка, широкая кровать, где в теплое время спит все семейство, деревянный ларь с похожей на отруби с мукой — зерном грубого помола и самое ценное — соль. Сейчас около девяти вечера, еще светло, но дочки Анеты наверняка уже крепко спят. Деревенских жителей, особенно подростков, редко мучает бессонница, разве что к ним приходит первая любовь. Обычно же за день они так наработаются в поле, особенно сейчас, в августе, что валятся без ног и мгновенно засыпают.
Эмиль оказался прав. Пожелав друг другу доброй ночи, прошептав несколько строк незатейливой молитвы мудрому всевышнему, девочки погрузились в сон, в свой самый последний сон на этой земле.
Нет, не зря говорят, что во время сна душа покидает отдыхающее тело, отправляясь гулять в ей одной известные заповедные места и подчас очень неохотно возвращаясь обратно. Глубокий сон — промежуточное состояние между жизнью и смертью и, когда Эмиль начал душить старшую сестру, пережав одной рукой ее худенькое горло, а другой зажимая рот, девушка совершенно не сопротивлялась, не боролась за жизнь, как это принято описывать в дешевых романах, а лишь пару раз дернулась и затихла. Лежащая рядом с ней Джета тоже не проснулась от родственного импульса, а лишь что-то пробормотала и отвернулась к стенке. Забрать ее жизнь оказалось столь же просто.
И когда последнее дыхание рассеялось по хижине, Эмиль начал медленно и скрупулезно осуществлять глумление, именно осуществлять, ибо оно являлось лишь необходимым и единственным процессом, способным вызвать шок. Занятие не для слабонервных — разрывать бездыханные тела острым крюком, но именно любил Раду. Несколько раз крюк входил в мертвую плоть и с треском взрывал ее, разбрасывая по всюду внутренности.
И лишь когда комнатка от пола до потолка окрасилась кровью, Эмиль с удовлетворением огляделся:
(— ну, если и теперь вы останетесь безучастными…)
Уже выходя из домика, на пороге Эмиль обронил самодельные костяные четки Раду с его инициалами. Для пущей верности, чтобы не оставалось сомнений.