В глубоком подвале обнаружились неопровержимые доказательства их разбойной деятельности — многое из похищенного валялось там, без разбора сваленное в кучи. Одежда большей частью сгнила или поедена молью, посуда и наручные часы разбиты, кое над чем успешно поработали крысы. Видимо, сами трофеи Кастильо совершенно не интересовали и они просто симулировали ограбление. Им просто нравилось убивать.
Одну из стен подвала «украшали» два ожерелья из высохших мизинцев. Всего их насчитали 63 — именно стольких сгубили лихоимцы за свою карьеру, именно столько невинных записали на свой кровавый счет. Впрочем, столь жуткие языческие амулеты вполне мирно содействовал в их сознании и на их шеях с образками святого агнца, освященных самим Папой.
Допрос братьев сопровождался пытками, но они, собственно говоря, ничего и не скрывали. Другое дело, что ничего вразумительного по поводу странного ритуала с отрезанием пальцев не сообщили. Кроме того, что перед каждым новым выездом на дело на несколько минут одевали на шею эти ожерелья, как обереги. Братья признались, что убивали ради удовольствия, а грабили для отвода глаз. Они ни в чем не раскаивались и отдавали себя на милость всевышнего.
Для дворянского сословия и высшего духовенства в Папском государстве существовали особые законы и особые суды, более гуманные, чем для простолюдин, но даже они не могли и не хотели даровать жизнь этим душегубам. Перед зданием суда день и ночь толпа из друзей и родственников убитых выкрикивала только одно:
— Смерть, смерть… и любой другой приговор мог вызвать народные волнения.
Выбрав в качестве наказания мучительный конец на дыбе, их, как и прочих смертников, перевезли в острог Армито — лучше всего охраняемую тюрьму, откуда в последние тридцать лет еще никому из осужденных не удавалось бежать.
Итальянцы и так не страдают трудолюбием, очень уважая местный вариант поговорки Работа дураков любит, но в праздничный цикл от Рождества до Крещения вся страна особо активно и показательно бездельничает и отдыхает. И особо шумно. Из окон ежеминутно вылетает всякий тяжеловесный хлам, грозящий угробить проходящих внизу, воздух сотрясают массовые и оглушительные взрывы петард и веселые застольные крики. Случаются и пьяные драки, хотя и не очень часто. На площади Навона все эти праздничные дни ни на секунду не прекращается веселый и яркий карнавал и гудит ярмарка, куда съезжаются торговцы со всей страны. Многочисленные лотереи призывают горожан и приезжих попытать рождественское и новогоднее счастье и от желающих отбоя нет. И даже казни отменены. Но только до седьмого января.
А вам, кстати, разве не интересно узнать, что именно ощущает человек в ночь перед казнью, когда смотрит сквозь узкий просвет в каменной стене? Когда думает, сколько еще томительных, но столь желанных часов жизни осталось до того момента, когда первый луч утвердит начало последнего утра. Интересно-то интересно, да лучше миновать этого последнего жизненного опыта-испытания, ибо нет никакой разницы, кто ты — жестокий убийца или несчастная жертва обстоятельств — смерти боятся все. Впрочем, обычно смертник ни о чем не думает — мысли старательно ускользают. Любая их фиксация абсолютно невыносима, ибо мозг клинит на попытке осознать, что через несколько часов он перестанет существовать. Где-то к трем часам ночи приговоренный окончательно проваливается в странное сомнамбулическое состояние.
В ночь на седьмое января 1695 года на Рим обрушилась страшная гроза, которую нес не менее страшный ураган. Зимние грозы вообще большая редкость для этих мест, а особенно такая — с ужасающими раскатами грома, яркими вспышками чудовищных молний и огромными градинами. Кое-где буйный ветер срывал крыши и выдавливал стекла. Истовые католики усердно крестились и взывали ко всем святым пощадить их, грешных, дать шанс исправится.
Прикованные за руки и за ноги к стене камеры тяжеленными цепями, злодеи Кастильо креститься не могли, да и шанса исправиться у них уже не было. Гроза их совершенно не беспокоила, ибо и они не избегли явления прострации, неоднократно описанного в литературе, не избегли слияния яви и сна, логики и бреда, жизни и смерти. Именно тогда в душе и сознании происходят удивительные и необъяснимые явления, а как еще можно назвать большую черную птицу, которая с трудом протискивается сквозь прутья решетки и с надменным видом начинает расхаживать между двумя приговоренными? Птица смотрит на узников странными впалыми глазами, не птичьими, но и не человеческими. Острые шипы кандалов глубоко впиваются в кожу, кровь тонкими струйками стекает по ногам, а птица подносит к алым струйкам острый клюв, пьет кровь, а потом еще удовлетворенно запрокидывает голову. Очень странно.