Толян Лакьюнов честно и откровенно ненавидел евреев, этих торгашей и циников, этих гадов ползучих, которые и Родину за тридцать сребреников спустят, и штаны со своей толстой задницы — имей, кто угодно, только деньги плати. По своему генезису этот антисемитизм не был бытового или политического происхождения. Лакьюнов, вечная слава его политически грамотным родителям, никогда не жил в коммуналке и не находил в кастрюле с супом селедочные хвосты и чешую после приготовления соседом форшмака. Идея тотальной дружбы с обиженными Израилем братьями-арабами его также не занимала — пусть этой глупостью умники из МИДа занимаются, мнящие себя «крупными специалистами» по геополитике, которые только и ищут местечко потеплее до поденежнее. Если рассуждать по совести, так арабы ничуть не лучше евреев, тоже на всю голову долбанутые.
Лакьюновский антисемитизм являлся творческим, и по генезису, и по реализации, а это несомненная редкость, экзотика. И, конечно, тут не обойтись без рассказа об истории его возникновения:
Когда-то в прыщавой юности, когда обильная муза наконец-то захотела перестать стыдливо прятаться по общим тетрадкам и выйти в люди, новоявленный поэт выслал добрую сотню своих, без сомнения, очень гениальных стихов Пастернаку. Получилась этакая увесистая бандеролька. Лакьюнов просто не сомневался, что от его самобытного таланта у Пастернака крыша съедет, а получил короткий, но очень обидный ответ:
Все стишата, как котята
на свет божий рождены
зря. В сортир спустить их надо
и в родной завод идти.
Глубокую рану нанес маститый поэт юному дарованию, рану, не заживающую и проникающую на многие, многие годы. Несколько дней дарование не могло успокоиться, даже о суициде с помощью отечественной фармацевтики подумывало, пока дружок Васька не подсказал:
— Да он ведь еврей, твой Пастернак…
— Да ну?
— Ну да. А ты русский…
— Ну и что из этого?
— Опустись на землю, поэт. А проза жизни другая — евреи русских ох как не любят, вот и пытаются нашим талантам не дать зацвести и распуститься. Глушат, как рыбу. А стихи твои классные.
Спасибо тебе, друг Васька. Только ты помог раскрыть глаза юному любителю муз. Теперь-то он знал, как и на кого правильно выплескивать злость и негодование.
(— ишь ты, жидовская рожа. а сам-то как рифмуешь рождены-идти, да за такое даже из литкружка выгоняют! и почему же это в родной завод, черт нерусский, все нормальные люди идут на завод, поди, издеваешься над рабочим классом, да чтоб твоим пархатым пейсам обрезание сделать!)
С началом «великой» перестройки (бессмысленной, как и все великое), Лакьюнова уже не могли так круто прищучить за разжигание национальной розни, да и маскировался он куда лучше Эйфманов, ставших Ивановыми. В свободное от политических забот время он клепал дрянные статейки, подписывая их незамысловатым псевдонимом Ян Лаков. Помимо не особо оригинального обыгрывания своей плебейской фамилии, в псевдониме явственно читалось и два исторических персонажа — святой Лука, пострадавший от подлых иноверцев и еще два Яна — Гус и Жижка, тоже изрядно пострадавшие.
На этот раз, творческим стимулом к написанию одной из его лучших боевых статей послужил небольшой фрагмент телевизионной передачи цикла Человек и закон, очень небольшой, но очень потенциальный:
После какого-то вялого репортажа с места ДТП, вызванного поголовным пьянством и водителя, и пешехода, ведущий предложил телезрителям посмотреть сюжет их специального корреспондента. Сюжет притягательно назывался Новые страшные находки и Лакьюнов спорить не стал и канал не переключил. Через секунду на телеэкране появился некий вертлявый мужчина средних лет в кепке-бейсболке и микрофоном в руках, стоящий на фоне нескольких хилых деревьев и скамейки с частично выломанными досками.
— Вот именно на этой симпатичной лавочке в самом сердце нашей Москвы, в середине Гоголевского бульвара, в 5.30 утра 29 мая этого года, дворник Николай Кузьмич нашел почти полностью обескровленный труп молодой девушки. Расскажите пожалуйста телезрителям, как все происходило.
В ответ на просьбу в кадр влез небритый тип с легкими признаками алкоголизма, не оставляющими сомнения в его принадлежности к известной касте тружеников метлы и лопаты:
— Ну я, значит так, работаю, уже расцвело на горизонте, подметаю. Я, знаете ли, люблю утречком, когда еще нет народа…
— Да, да… И что же вы увидели?
— Вот я и вижу, что кто-то на лавочке сидит, на спинку откинулся Ну, летом-то это дело то обыкновенное, бездомные здеся часто ночуют, приезжие бывает. Ну я подошел поближе — девушка это, вроде как спит, да глаза ейные почему-то открыты. А так ведь не бывает, чтобы спать с открытыми глазами. Присмотрелся я, а взгляд какой-то мертвый, что ли. Ну легонечко ее в плечо толкнул, просыпайся, мол, если не шутишь, она и упала на лавочку. Тут я прямь к постовому, так и так…
Ведущий репортажа снова взял слово:
