После того первого раза немец почти не говорил с Митей, отдавал ему сверток и говорил «Иди!». Иногда еще он гладил мальчика по голове или по щеке и смотрел на него при этом почему-то очень удивленно.
Митя не сопротивлялся. Немец спасал его и его друзей от смерти, он имел право быть странным.
Так прошли весна, лето и осень 1942-го, так начался 1943 год.
Так начался новый кошмар…
Кошмар в образе тучного и красномордого эсэсовца Манфреда, появившегося в лагере в конце января и заменившего офицера, управляющего хозяйством лагеря. Манфред тоже обратил внимание на светленького, хорошенького мальчика, он выбрал его, когда нужно было найти прислугу, которая будет убирать в его кабинете и помогать на складе. Он снял его с работ на заводе и потом частенько любил напоминать, что спас ему жизнь, и что мальчик должен бы благодарить Бога, за его, Манфреда, внимание и его милости. Может и так. Манфред был не так уж плох. Зря не бил и кормил досыта, а все остальное… Все остальное можно было пережить. И следовало забыть. Забыть. Потому что подобные воспоминания нельзя хранить даже в самых отдаленных уголках своей памяти и уж тем более нельзя позволять им просыпаться, когда едешь в неизвестность в душном вонючем купе переделанного под тюремную камеру поезда.
Надо спать — как можно больше. Пользоваться моментом.
Надо есть. Все до последней крошечки. Пока дают.
Митя знал прекрасно, какая это мука, когда не дают спать и морят голодом. Все, кто говорят, что моральная боль и унижение мучительнее физических мук, должно быть никогда не голодали по-настоящему, никогда не стояли на плацу на вытяжку целую ночь после тяжелого рабочего дня, перед новым рабочим днем. Тут не важно, что голышом — перед всеми, важно, что — холодно. Важно, что льет дождь. Важно, что скорее всего утром будут расстреливать даже тех, кто продержался и не упал.
Пятнадцати узникам удалось сбежать с фабрики в Вольфене. Митя, как и множество других узников, никогда не был на этой фабрике, но что с того? Пятнадцати узникам удалось сбежать. Надо же наказать хоть кого-то?
Митя стоял под холодным весенним дождем, вытянув руки по швам, и высоко задрав подбородок, как велено было, и ненавидел страшно тех пятнадцать, которые сбежали и обрекли его на эти муки. Рядом стояла Катя, она была младше Мити и ниже его почти на голову, она уже даже не дрожала, она, кажется, спала стоя. Спала, привалившись к Митиному плечу. Надо как-то разбудить ее, если охранники заметят, что она заснула, застрелят и ее и Митю заодно.
Каждый десятый… Не так уж много, шанс выжить есть, если только до утра не упадешь.
К утру кончился дождь и выглянуло солнце. Такое теплое, нежное… Митя оказался восьмым, а Катя девятой, им повезло, и они улыбались, потихоньку взявшись за руки, подставляя лица солнцу, не глядя на то, как падают под пулями «десятые».
Они почти год прожили в Бухенвальде, они привыкли.
Никакое нравственное унижение не идет в расчет, когда перед тобой ставят тарелки с обильной и сытной едой, которую ты можешь есть сколько влезет, когда тебя поят красным вином, чтобы ты поскорее набирался сил и был красивым, когда тебе, захмелевшему с непривычки и обнаглевшему от вседозволенности, разрешают отнести в барак своим буханку хлеба и колбасу.
Да пусть он делает, что хочет! Неужели это хуже, чем стоять целую ночь под дождем, размышляя будешь «десятым» ты или Катя? Неужели это хуже, чем увидеть, как ослабевший от голода Стась не может утром подняться с нар, чтобы идти на работу, и пытаться вдвоем с таким же доходягой Томашем, поднять эти удивительно тяжелые, обтянутые кожей кости, поставить на ноги и тащить к машине? Хлеб и колбаса. Лекарства. Это важно, а все остальное — нет. Главное то, что Манфред никогда не отказывал Мите в таких мелочах, как еда и лекарства.
Уезжать из Бухенвальда очень не хотелось, очень не хотелось оставлять Катю на произвол судьбы, очень было страшно встречать неизвестность, которую сулил переезд.
Ничего не может быть хуже этой неизвестности, кроме, разве что, того, когда неизвестность кончается. Зря Манфред так заботился о нем, зря отмыл и откормил, не случайно, наверное, приехавшие однажды в лагерь высокие чины из всей длинной шеренги выстроенных для них наиболее крепких и сильных узников выбрали только одного Митю.
Чем это можно назвать — везением или невезением?
…Натужно заскрипели колеса, лязгнули буфера, поезд тронулся. Скоро снова можно будет подышать, прижавшись носом к щелочке под дверью.
Этой ночью Мите приснилась Катя. Не такой, какой она была сейчас, а такой, какой она могла бы стать очень скоро: обтянутым кожей скелетиком. Катя лежала на нарах в бараке, молчала и смотрела на него своими огромными черными глазами. Очень печально смотрела.
От прошлого невозможно избавиться навсегда.
