— Конечно, знают, — уныло согласился кто-то впереди, — Всю жизнь прожили в этих местах. Знаете, почему они так нагло ведут себя? Они считают нас обреченными. Как на покойников на нас смотрят.
— А ну заткнись! — оборвал его Уве, — А то попадешь под горячую руку вместо того чертова деда! Вы все рехнулись! Что, по-вашему, значит — нечисто? Из пеленок еще не выросли, придурки, вашу мать?
— Ты Уве, сам не понимаешь ни хрена, — мрачно сказал Крюзер, — Ты думаешь, здесь — как на новых землях, бандиты за каждым кустом. Здесь не Украина, Петер. Здесь никто не видит в нас врагов. И кто, по-твоему, по ночам сосет кровь из детей? Местные крестьяне? И куда, ты думаешь, подевались Вейсмер и Миллер? Они пропали прямо с дежурства, если ты забыл!
Какое-то время царило напряженное молчание, Вильфред Бекер подумал, что сейчас, должно быть, все вспомнили о том, что ночь уже не за горами и мрачно усмехнулся. До каких пор они будут убеждать себя, что ничего особенного не происходит? До тех пор, пока не встретятся с чудовищем лицом к лицу?
У Ханса Кросснера выпили кровь, а потом еще и сожрали с одного боку.
Его поймали, когда он топал ночью в казарму от своей подружки.
Вильфред видел его — мертвого, осунувшегося и бледного, и какого-то до омерзения жалкого, с широко раскрытыми глазами, в которых застыли ужас, изумление и обида, с приоткрытым в безмолвном крике ртом, с разорванным горлом, из которого торчали аккуратно обсосанные желтоватые жилы и связки, с торчащими сквозь изорванную форму осколками ребер и тазовых костей.
— Это всего лишь эксперимент, — сплюнул Уве, — Какой-то чертов эксперимент. Те твари… Они должны жрать детей! К исчезновению Кросснера они не имеют никакого отношения! Надо было лучше трясти местных!
— Ты только и умеешь, что трясти местных, — мрачно сказал Вильфред, — Ни на что большее ни соображения, ни храбрости не хватает.
— Что?! — взбеленился Уве, — Ты, чертов псих, сомневаешься в моей храбрости?!
Вильфред быстро обернулся и успел перехватить, занесенную для удара руку.
— Точно, — улыбнулся он, — Сомневаюсь. Я сильно сомневаюсь в храбрости всех карательных частей «Мертвая голова» и твоей в частности. Ты можешь доказать мне обратное?
Уве ударил Вильфреда левой рукой в живот и оба рухнули в пыль, покатившись с дороги по склону в колючие, иссохшие от жары кусты. Их силы были почти равны, вряд ли кто-то мог бы победить и тем доказать свою правоту. Их растащили. Вернее — от Вильфреда оттащили Уве.
— Очень умно, — пропыхтел Плагенс, сжимая Уве в медвежьих объятиях, — Самое время нам передраться и поубивать друг друга не дожидаясь пока это сделает кто-то еще.
— Иди к черту! Отпусти меня! — шипел Уве, сплевывая кровь, — Этот ублюдок давно нарывался! Считает себя лучше нас всех, мать его… Ты, придурок! Что ты здесь делаешь, раз такой храбрец?! Почему ты до сих пор не на фронте?!
Вильфред поднялся с земли, отряхивая пришедшую в совершенную негодность форму. Он был смертельно бледен, а глаза сияли. Он был благодарен Уве за эту драку. Возможность ударить кого-то в иные минуты, когда напряжение перехлестывает через край, становится просто спасением.
— Теперь уже поздно, — тихо сказал он.
И это было правдой.
Теперь уже действительно было поздно. Поздно — для всего.
— Отстань от него, Уве, — сказал Крюзер, — Он уже был на передовой и с него вполне достаточно.
«Войны никогда не бывает достаточно, — подумал Вильфред, — Война начинается с рождением человека и заканчивается с его смертью. В лучшем случае — заканчивается со смертью».
Они возвращались в казарму молча, говорить больше было не о чем, и выяснять — нечего. Не только Вильфред, все понимали, что происходит, хотя кто-то еще не нашел сил признаться себе в этом. Кто-то все еще верил в то, что мир прост и понятен и не способен преподносить сюрпризы. По крайней мере такие сюрпризы!
На землю тихо опускались сумерки. На фоне темно-голубого неба черные стены замка смотрелись особенно величественно и зловеще. Солдаты невольно замедлили шаг, хотя им следовало поторопиться, чтобы вернуться в казармы до наступления темноты. Им всем было страшно. Не боялся только один из них: Вильфред Бекер, мальчик Вилли, который когда-то лишился чувств от ужаса в подвале собственного дома, который не мог уснуть в темноте, который ради крохотного огонька ночника соглашался терпеть унижение и побои, который шел теперь навстречу своему самому страшному кошмару бестрепетно и равнодушно. О нет, это вовсе не значило, что он, наконец, сумел победить его. Оказалось, что перестать бояться — это вовсе не значит победить. Оно победило. Оно… В очередной раз и теперь уже окончательно в тот момент, когда Вильфред, наконец, встретил его здесь, в этом замке, лицом к лицу, и — принял в себя. Сделал то, что следовало сделать давно. Или не следовало делать никогда.
