Здесь, за воротами замка Вильфред был от Него свободен, он снова — хотя бы в какой-то мере — начинал чувствовать себя самим собой, как будто просыпался от тяжелого сна, но стоило только пересечь невидимую черту, войти в святая святых Его владений, и Оно снова было с ним, и внутри него, Оно становилось его частью. И снова… снова… терпеливо внушало ему…
Ты мой, мой, Вилли… Ты всегда был моим…
Чудовище, которое когда-то жило в погребе его дома, и которое он почти считал плодом своего воображения, действительно все время следовало за Вильфредом, тихо, по пятам и вот теперь настигло, решив, что прошло время скрываться и, наконец, пришла пора напасть. Его нельзя отогнать ударив железным прутом. Его нельзя застрелить. Его вообще никак не возможно убить. Оно пришло за тобой, Вилли. Оно уже тащит тебя во Тьму. Где сожрет. Но не так, как Ханса Кросснера, не просто выпьет твою кровь, не просто съест твое мясо, оно сожрет твою душу так же легко, как сожрало твой страх.
Почему, почему он не смог добиться отправки на фронт?! Он боялся, что если будет настаивать слишком упорно, его сочтут психом и комиссуют вовсе? Или — в глубине души — он был рад возможности отдохнуть, просто отдохнуть, сказав себе то же, что говорили ему другие — Вилли, ты заслужил этот отдых?! Наверное так. Наверное, он действительно думал так. Он думал, что больше не хочет умирать, что он должен выжить и вернуться. К Эльзе. Или к Барбаре. Или к ним обеим. Он малодушно хотел покоя! И что же? Если бы он все-таки попал на фронт, у него был бы шанс выжить. Но не теперь! Не теперь.
С тихим скрежетом отворились ворота, пропуская солдат во внутренний двор замка. Вильфред едва нашел в себе силы перешагнуть невидимую черту, по виску прокатилась капелька пота.
Сердце давит тоска. Господи, как хочется выть! Как хочется бежать отсюда со всех ног, забыв обо всем! Куда угодно.
Господи! Я не хочу чтобы меня сожрало чудовище с красными глазами!
Хозяин…
Я не хочу чтобы оно утащило меня под землю, в свое гнусное логово, где смрад гниющих тел, где сыро, холодно и темно, где вечность — смрада, сырости, холода и темноты!
Хозяин…
Господи, позволь мне умереть от пули!
Ты мой, мой, Вилли… Ты будешь жить. Вечно…
Граф Карди нашел для Лизелотты очень красивый гроб: из розового дерева, с неповрежденной внутренней отделкой, тоже розовой, атласной. Когда-то он сам купил этот гроб для своей дочери: для своей любимой дочери Анны, умершей пятнадцатилетней. Из всех дочерей графа Карди она единственная успела превратиться из ребенка в юную девушку. Граф даже успел один раз вывезти Анну на бал и к ней уже сватались. Она простудилась и сгорела в несколько дней. Ее смерть стала страшным ударом для графа. А через год после смерти Анны он потерял и жену, свою чудесную Эужению…
Лизелотта была похожа на Эужению. Такая же миниатюрная. Такая же кроткая. И глаза… У Эужении были такие же глаза: огромные, карие, влажные и бархатистые одновременно, печальные и испуганные, глаза затравленной лани. Эужении тоже пришлось много страдать: она хоронила своих детей, одного за другим.
Эужения была единственной, чей прах граф Карди не осмелился бы потревожить.
К остальным же телам он относился равнодушно. Это всего лишь оболочки. Опустевшие, ссохшиеся, полуистлевшие куколки, из которых душа выпорхнула пестрой бабочкой и вознеслась куда-то в золотую высь, куда не было пути ни ему, ни тем, кто к нему присоединился в его бессмертии.
Граф Карди осторожно извлек из гроба останки своей дочери: перед похоронами тело Анны, согласно обычаю, зашили в саван, и хотя его нежная ткань сделалась ветхой, все равно — ее кости, ее косы, все что осталось от нее были словно упакованы в мешок, и граф просто положил его на постамент, с которого снял гроб.
Так же осторожно граф укладывал в этот гроб свою новую возлюбленную. Гроб был большой и просторный, в нем можно было похоронить мужчину, а не хрупкую девочку, ведь его не на заказ по росту Анны делали, а просто привезли из города, из мастерской гробовщика: лучшее и самое красивое, что в мастерской было выставлено. Граф Карди ложился в него рядом с Лизелоттой, целовал ее, укачивал и убаюкивал перед приходом рассвета и заката, он утешал ее, когда она принималась плакать, а плакала она часто: ей было страшно в ее новом состоянии, она ничего не помнила и почти ничего не понимала. Граф помогал ей одеваться и раздеваться, он сам расчесывал ее волосы, сам надевал туфельки на ее крохотные ножки. Ему так нравилась ее беспомощность и робость. Ее зависимость и покорность.
