Повышенный интерес к духовной стороне жизни, своеобразный психологизм вангоговской живописи — национальная черта, впитанная из хальсовской экспрессии и, конечно же, из рембрандтовской тайнописи, «когда портрет человека превращается в нечто невыразимо светоносное и утешающее» (602, 481). Керсмакерс вспоминает, что Винсента нельзя было оторвать от «Еврейской невесты» Рембрандта, когда они вдвоем посетили Рейксмузей осенью 1885 года. «В конце концов он произнес: «Поверите ли, я бы отдал десять лет жизни за право просидеть перед этой картиной четырнадцать дней, питаясь коркой черствого хлеба» 7. В одном из писем к Тео Ван Гог пишет, что только у Шекспира он находит «ту же тоскливую нежность человеческого взгляда, отличающую «Учеников в Эммаусе», «Еврейскую невесту» и изумительного ангела на картине, которую тебе посчастливилось увидеть, эту слегка приоткрытую дверь в сверхчеловеческую бесконечность, кажущуюся тем не менее такой естественной» (597, 478).
Эта вожделенная «сверхчеловеческая бесконечность» — скажем так отделяет Ван Гога от его современников-голландцев или таких художников, как Менье, Лермит, которыми он восхищается и на которых до известного момента равняется. «Фигуру крестьянина и рабочего начали писать как «жанр», но сейчас, когда у тех, кто пишет ее, есть такой вождь, как великий Милле, она стала сутью современного искусства и останется ею» (418, 248). Ван Гог в самом деле вслед за Милле окончательно отрывает крестьянскую тему от жанровой живописи, ограниченной — если говорить о ней в целом — бытовым психологизмом, бывшим чужеродным, обременительным грузом для художественного видения. Ван Гог переключает живопись на сверхпсихологизм. Его задача состоит не в том, чтобы показать психологию крестьянина и даже поэзию крестьянства. Он создает искусство, прообразом которого на данном этапе является фигура крестьянина за работой. В «уподоблении» труду крестьянина с его усилиями, ритмом, связью с природой Ван Гог ищет обоснования своего видения и манеры исполнения, не вмещающейся в существующие каноны и нормы. Труд художника — как он хочет думать — такой же изнуряющий, но и такой же необходимый, как труд крестьянина — сеятеля, жнеца, землекопа, сборщика картофеля. Он сопряжен с такой же усталостью и с такими же «неприятностями» — ветром, дождем, снегом, пеклом. «Пойди-ка попиши на воздухе, прямо на месте! Там всякое случается — например, с тех четырех картин, которые ты получишь, я снял по крайней мере сотню, а то и больше мух, не считая пыли и песка» (418, 245).
«В конечном счете, больше всего в своей стихии я чувствую себя, когда работаю над фигурой… Возможно, мне есть смысл сосредоточиться исключительно на фигуре…» (391, 230). Он создает монументальную серию рисунков большого формата, изображающих крестьян за работой, в которых выдвигает новые принципы рисования с натуры.
Композиция каждого листа подчеркивает сосредоточенность художника именно на фигуре, в которой концентрируется и к которой «стягивается» пространство. Пейзажный фон дается беглыми намеками — графическими «знаками» трав, кустов или земли, в чем угадывается будущий последователь японского искусства («Копающая крестьянка», F1276, музей Крёллер-Мюллер; «Копающий крестьянин», F1305, F1306, оба Амстердам, музей Ван Гога; «Крестьянин за работой», F1325, музей Крёллер-Мюллер, и др.). Он сам не раз тогда признавался, что окружение фигур интересует его постольку, «поскольку изолированных фигур не бывает… неизбежно приходится заниматься и им» (391, 230). Зато объемная насыщенность фигур достигает в этих и других листах предельной предметности. Ван Гог добивается того, чтобы все было закруглено и закончено, «чтобы, так сказать, не было видно ни начала, ни конца фигуры и она составляла одно гармоничное живое целое» (408, 241). Таковы мощные листы — «Крестьянка, собирающая колосья» (F1265, F1269, музей Крёллер-Мюллер; F1265a, Лондон, частное собрание), «Крестьянка копающая» (F1253, музей Крёллер-Мюллер), «Копающая крестьянка» (F1255, Амстердам, музей Ван Гога).
Его глаза, свободные от академически «корректного» зрения, видят фигуру в преувеличенно подчеркнутом движении и смелых ракурсах. Человек это сгусток витальных сил природы, включенный в ее круговорот и ритм («Крестьянка, вяжущая снопы», F1262, F1263, F1264, все три в музее Крёллер-Мюллер; «Жнец в шляпе», F1312, Амстердам, Городской музей; F1316, Амстердам, музей Ван Гога; F1315, музей Крёллер-Мюллер).
Действуя в искусстве по велению своего чувства, наделяющего все в природе одухотворенностью, он не удовлетворяется задачей передать лишь чувственно постижимую оболочку явлений. И он штудирует и штудирует натуру, чтобы преодолеть видимость ради выражения скрытого, сокровенного, чтобы передать ощущение невидимых сил жизни, ее «выражение, так сказать, душу» (т. 1, 277).
