Ряд натюрмортов («Корзина с яблоками, мясо и рогалики», F219; «Расписная ваза с розами и бутылка вина», F246, оба в музее Крёллер-Мюллер) обладают определенным, несвойственным ему изяществом прикосновений к холсту. Эта романтическая «музейная» живопись, погружающая предмет в густомедовую золотистость общего тона, переносит нас в атмосферу нюэненских скрещиваний старых голландцев, Делакруа и барбизонцев. К этому же типу вещей принадлежит ряд натюрмортов с копчеными селедками («Копченые сельди», F203, музей Крёллер-Мюллер; «Копченые сельди», F283, Базель, фонд Штехелейна; «Селедки, лимоны и томаты», F285, Винтертур, собрание О. Рейнхарта), а также первые пейзажи Монмартра («Мельница Радетт на улице Лепик», F227, музей Крёллер-Мюллер; «Монмартр, карьер и мельница», F229, Амстердам, музей Ван Гога, и др.).
Все эти и подобные им вещи, некоторые из которых относили даже к нюэненскому периоду, сыграли роль трамплина. В них Ван Гог тренирует свою руку для более деликатных и дифференцированных соприкосновений с холстом, чем это ему было свойственно в крестьянском крае.
Работая в мастерской над бесчисленными букетами, он пытается поначалу передать звучность красочных сочетаний, оттеняя их темным фоном и действуя еще как бы по принципу светотеневой живописи («Ваза с циниями и геранью», F241, Оттава, Национальная галерея Канады; «Ваза с красными гвоздиками», F243, Нью-Йорк, собрание Ч.-Б. Мерфи; «Ваза с красными гвоздиками», F245, Амстердам, Городской музей, и др.). Но очень скоро он находит возможность, освободившись от темных фонов, сохранить и приумножить цветение красок на своих полотнах. Таково большинство натюрмортов, живописный стиль которых формируется под прямым влиянием Монтичелли, с большой посмертной выставкой которого Ван Гог познакомился летом 1886 года. Во всяком случае, уже летом и осенью того же года он достиг желанного «интенсивного цвета», в понимании которого проявляется его прямодушное намерение найти себя путем соединения Монтичелли с уроками импрессионистов, а то и дивизионистов. Ван Гог пишет свои букеты, подобно марсельцу, наслаивая краски путем густых нашлепок, но иногда он сбивается на свою старую манеру и проводит энергичными движениями кисти или ее черенка борозды в красочном месиве. При этом он добивается энергичного звучания каждой краски, приходя порой к довольно крикливым эффектам. Монтичеллиевские сплавы более драгоценны, изысканно сложны, в них сквозит неразгаданность его живописной тайны. Ван Гог замешивает на своих полотнах изобильную цветовую материю, подобно растительной плоти перетекающую из вещи в вещь, а нередко и «выпирающую» наружу («Чаша с подсолнухами и другими цветами», F250, Манхейм, Городская художественная галерея; «Натюрморт с фриттиляриями», F214, местонахождение неизвестно; «Ваза с маргаритками и георгинами», F278, Эндховен, Нидерланды, собрание Филипс де Йонг, и др.).
«Что до моей собственной работы, то у меня не было денег на натурщиков; в противном случае я целиком посвятил бы себя работе над фигурой. Однако я сделал целую серию этюдов маслом — просто цветы: красные маки, голубые васильки и незабудки, белые и розовые розы, желтые хризантемы. Я делаю их в поисках контрастов синего и оранжевого, красного и зеленого, желтого и фиолетового, в поисках de tons rompus et neutra (градаций и нейтральных тонов), которые бы соответствовали этим резким противоположностям. Словом, добиваясь не серой гармонии, а интенсивного цвета» (459-а, 326). Упражняя свой глаз, он в свободные часы экспериментируете шерстью различных цветов, подбирая и комбинируя маленькие клубочки дополнительных цветов или близких друг другу по тону 19.
По-видимому, эта сосредоточенность на «хитросплетениях» чистых цветов определяет новое пристрастие Ван Гога к узким, вытянутым вверх форматам полотен. Его в данном случае интересует не связь предмета со средой, а сам предмет, составленный в определенной колористической гамме и подчиненный логике ярких цветовых контрастов.
Называя эту работу «гимнастикой», Ван Гог тем не менее утверждает: «Я борюсь за жизнь и прогресс в искусстве». И всю свою работу подчиняет новой цели: «жизнь надо искать в цвете» (459-а, 326). Букеты становятся той «лабораторией», в которой он, уединяясь в мастерской, может аналитически подойти к этой задаче. Так, уже к лету 1887 года его натюрморты с букетами становятся импрессионистическими — легкими, светлыми, построенными на тонких, дифференцированных гармониях дополнительных цветов («Ваза с маргаритками, лилиями и анемонами», F322, Швейцария, частное собрание; «Ваза с маргаритками и анемонами», F323, музей Крёллер-Мюллер; «Ваза с васильками и маками», F324, местонахождение неизвестно, и др.).
